Крыло тишины. Доверчивая земля

Послушай, Геннадий, а не хотелось ли тебе когда-нибудь узнать, что чувствуют деревья, когда холодноватой еще весной так забушует вдруг, так приятно, неожиданно и внезапно под шершавой, нагретой за день корою заходит пенистый, беспокойный сок? Тогда даже мы, люди, кажется, сами воочию видим и чувствуем, как бунтует и пенится в березах эта хмельная и радостная кровь весны, как она бурлит, гулко и настойчиво стучится в каждую ветку, в каждую почку яблони, сливы, вишни — стучится до тех пор, пока не вспыхнет слабый до поры зеленый огонек листка или большое, белое и пахучее пламя первого цветка. И мы, почувствовав это, начинаем вспоминать недавнее дремотно пробуждающееся беспокойство сосняка, что скрипуче потягивался на заснеженном, обласканном солнцем пригорке, в глубоких, будто омуты, снежных ямах возле нагретых комлей. Или какой-то по-новому светлый и задумчивый шум тех березок, мимо которых тогда, еще на сгоне зимы и снегов, мы проходили равнодушно и даже не останавливались, чтобы понять, что же так обновило деревья.

Но все это было тут немного раньше. Не спеша, наступая на ломкие льдины и на белый хвост зимы, который торопливо поджимали и несли на север вьюги, шла тогда по дорогам и стежкам, — а чаще всего напрямик, не разбирая тех дорог и стежек, — с юга на север зелено продвигалась по республике весна. Она весело обходила лужи, забиралась туда, куда даже птицы не осмеливаются залетать летним солнечным полднем, и там, в темноватых кустарниках, будила зеленый сон травы и подлеска, а то вдруг так набрасывалась на какое-нибудь дерево, что оно потом удивленно и долго шумело.