Мой ненастоящий

То же «назови свою цену» — только теперь его мне озвучивает отец моего мужа, а не он сам.

— Меня не интересует ваше предложение, — ровно комментирую, стараясь не шипеть сквозь зубы, — мое здесь и сейчас меня устраивает.

— Думаешь, мой сын предложит тебе больше? — ядовито фыркает Карим Давидович. — Забудь об этом. Он уже почти лишен наследства, и если не одумается — останется до конца жизни куковать сугубо на дивидендах со своей гордыни. Тебе не понравится такая жизнь. Особенно с учетом того, что он все потеряет именно из-за тебя.

Над моей головой будто опрокидывают чан с кипящей кислотой. И каждое слово свекра будто расплывается на моей коже круглым пятном ожога.

— При чем же здесь я? — медленно проговариваю, старательно не пропуская в голос ни боль, ни горечь. — Ведь не я лишу Влада наследства. Это сделаете вы. Ваша рука подпишет новое завещание у нотариуса.

— Но по какой причине? — обвиняюще рычит мой собеседник. — По той причине, что когда я пытался образумить сына, вместо достойной невесты выбрал девчонку на побегушках, лишь бы досадить мне сильнее. По той причине, что он готов воевать со всем миром, лишь бы доказать мне, что не позволит мне диктовать ему условия?

Хлоп, хлоп…

Невидимые пощечины сыплются на меня градом. Мои щеки начинают наливаться жаром.

— Вы? Образумить Влада? Каким это образом?

— Единственным для него доходчивым, — криво ухмыляется Карим Давидович, — если он не возьмется за ум и не займется вопросом семьи — останется ни с чем. Лишится своего места в моей фирме и наследства. Вот только и ты меня как его жена не устраиваешь, Маргарита. За деньги он мог купить куда более подходящую ему жену. С хорошей наследственностью. А что нам можешь предложить ты? Ничего. Поэтому будь хорошей девочкой, прекращай ломаться. Все равно я знаю, что к моему сыну ты совершенно не привязана.

— С чего вы это взяли? — я ощущаю себя ежом, ершисто вздыбившим свои колючки навстречу хищному волчьему оскалу.

Мой собеседник смотрит на меня, и в его кривой улыбке проступает что-то брезгливое. Его рука — левая, единственная рабочая в его теле, отрывается от джойстика и ныряет во внутренний карман пиджака, вынимает из него сложенный вчетверо лист и протягивает его мне.

Я беру предмет в руки так осторожно, будто всерьез опасаюсь, что он сейчас рванет. Разворачиваю.

Замираю.

— Откуда это у вас? — спрашиваю сипло.

— Знаешь, это неверный вопрос, Маргарита, — небрежно откликается Карим Давидович, — это у меня есть. Или ты думаешь, один мой сын занимается в Москве частным сыском? Я парализован ниже пояса, но думать и наводить справки не разучился. У нас с тобой другой вопрос, Маргарита. Зачем жене моего сына почерковедческая экспертиза подписи с вашего с ним заявления в ЗАГС? И действительно ли я не могу утверждать, что чувств между тобой и моим сыном и чайной ложки не наскребется.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Это уже не невидимые пощечины. Это огромное копье, что вошло в мою спину с размаху и вышло из груди, пробив её насквозь. И я будто бабочка на шпильке — могу только бессильно трепыхать крыльями, не в силах избавиться от пронзившей меня безжалостной стали.