Ступени жизни [Лирико-публицистическое повествование]

Приехал я туда на пароходике по знаменитому тихому Дону, на берегу которого стояло это село, приехал ночью, и мое знакомство с жизнью началось с того, что меня никто не пустил ночевать, и скоротал я ночь на каких-то бревнах возле правления колхоза. Утром меня устроили «на постой» в белую мазанку против здания сельсовета к грузному и добродушному «дядьке» с одной рукой, другую он потерял на гражданской войне. Жена у него была, наоборот, худощавая, как говорится, поджарая, работящая и, ведя, по сути дела, весь дом, довольно строговата была к своему беспечному мужу, за что он звал ее «унутренний враг».

С этого «плацдарма» я начинал свое «знакомство с жизнью», знакомство, которое вылилось в конце концов в то письмо к моему хорошему другу Владимиру Петровичу Ставскому, которое я сейчас приведу, — правда, из-за его очень больших размеров с некоторыми сокращениями. Со Ставским мы печатались вместе в журнале «Октябрь»: его «Станица», «Разбег», очень интересные документальные очерки о коллективизации на Кубани и мой первый и тоже почти документальный роман «Самстрой» — о стройке времен первых лет первой пятилетки.

Это нас и сдружило, хотя первое знакомство было довольно оригинальным. Владимир Петрович был человек на первый взгляд грубоватый, внешне даже мужиковатый, с крупными и резкими, точно вырубленными топором, чертами лица и таким же не то что резким, а прямым и честным характером, за которым не сразу открывалась большая душевность и искренность. И вот, узнав, что моя паспортная фамилия Покровский, он меня прямо в упор спросил:

— Послушай! А может, ты из тех? Из недобитых? А то у нас на Кубани был генерал Покровский. Ты не из этих?

Узнав, что я не из «этих», а из «тех», из колокольного, как он выразился, сословия, из которого, кстати сказать, вышли в свое время и Чернышевский и Добролюбов, он сразу поверил мне и протянул свою большую и очень сильную руку.

Впоследствии, когда Ставский стал главным редактором одного теперь полностью забытого, а тогда только что основанного журнала «Великий перелом» и я принес ему тот самый совершенно недоработанный роман о кубанской весне, он, после подробного разговора, резким движением закрыл его, прихлопнул рукою и сказал, как отрезал:

— Плохо!

Я этому поверил и больше за этот роман не брался.

Так мы с ним подружились и одно время были знакомы семейно. Сам не нюхавший пороха, я его уважал за участие в гражданской войне, за мужество, о котором узнавал из его рассказов, а главное — за честность и большую, высокую принципиальность. В моем представлении это был большевик, подлинный, настоящий большевик, как я представлял себе тогда значение этого слова. Да он и был таким и именно таким, и так он, уже в больших, чуть ли не генеральских чинах, погиб во время Великой Отечественной войны.