Письма о русском экзистенциализме

Однако что можно сказать о человеке как участнике диалога? Он еще более призрачен, чем «автор» и «герой» преддиалогической «архитектонической эстетики» Бахтина. Диалогический человек – идеолог и душа самосознающая (как не вспомнить здесь антропософа Андрея Белого?), – говоря иначе, он – воплощенное «мировоззрение», некая «идея». Эта «идея» овладевает глубиной личности, делается ее «интимнейшим переживанием»[217]. Однако чтобы «идея» субъекта могла актуализироваться – стала экзистенцией, – а, согласно Бахтину, актуализируется она в высказанном слове, – субъекту – идеологу необходим другой субъект с его собственной «идеей». Между этими двумя завязывается диалог – «противостояние человека человеку», «я» и «другого»»[218]. Таковы бесчисленные разговоры в романах Достоевского, – прежде всего разговоры на «последние темы» «русских мальчиков». Бахтинский диалог – это искомое мыслителем «бытие – событие», участники которого сохраняют в нем свободу: «общение», по причинам нравственного порядка, исключает для каждого «завершение», «овеществление» партнера. Диалогизм – это вершина бахтинского экзистенциализма. Соответствующий жизненный опыт Бахтин приобрел в своем дружеском философском кружке: темы рефератов (напр., «трансцендентальная эстетика Канта») выводили этих умствующих юношей в область «последних вопросов». Понятно, что диалогический человек не нуждается не только в теле, но и в душе: это чистый дух в бахтинском значении мировоззрения. Дискуссия ли такой диалог, симпозиум или научный семинар? Для молодого Бахтина именно интеллектуальное общение с друзьями было подлинной жизнью. Вот как он признаётся в этом, прячась вместе с членами кружка за «героями Достоевского»: «Всем ведущим героям Достоевского дано «горняя мудрствовати и горних искати», в каждом из них «мысль великая и неразрешенная», всем им прежде всего «надобно мысль разрешить». И в этом – то разрешении мысли (идеи) вся их подлинная жизнь и собственная незавершенность»[219]. Природа «идеи» диалогична, и здесь одно из важнейших нововведений Бахтина: для формирования и развития, явления в слове и продуцирования дальнейших идей ей нужен «живой контакт» с другой идеей. Собственно в контакте эти «идеи» и рождаются, – таков парадокс диалогизма Бахтина. Диалог – это «контакт» идей, существующих вроде бы априорно, но вот, идеи возникают только «в точке этого контакта»[220].

Однако такая софистическая тенденция[221] не разрушает «прозаичности» бахтинского учения о диалоге. Если взять герменевтический аспект этого учения – интерпретацию Бахтиным романа Достоевского, то последняя примечательно соотносится с герменевтикой Серебряного века, объявившей Достоевского «тайновидцем духа» (а также «пророком», причастником тайн Элевсина, создателем «нового христианства» и пр.). Бахтин всецело согласен с тем, что Достоевский «сумел увидеть дух так, как до него умели видеть только тело и душу человека»[222]. Однако «ви́дение духа», по Бахтину, «прозаически» означает создание Достоевским жанра «полифонического романа», в основе «поэтики» которого заложен диалог «идей». С другой стороны, если отвлечься от данной трактовки Достоевского и размышлять собственно о диалогической философии Бахтина, то она не что иное, как секуляризованная «тайна Двух» антропологии Серебряного века. Учение Бахтина – это вызывающа я реп лика в адрес религиозной метафизики предшественников. Если попробовать восстановить «послание» Бахтина в их адрес, то оно, быть может, выглядело бы следующим образом. «Вы верите в миф, в «последние» истины и желаете воплотить их в жизнь, – для меня они лишь предмет диалогов. Мои «герои» прорабатывают в сознании эти истины, вы же приняли их буквально – и потерпели крах. Я не нуждаюсь ни в богоподобии человека, ни в присутствии Христа как «Третьего» в диалоге идеологов. Для вас свобода – «только оттуда бьющий свет»; для меня она обеспечена Кантовым императивом. Ваша любовь соединяет двоих в новую цельность и приобщает к Христову Телу; на мой взгляд, любовь требует именно вненаходимости ответственных субъектов. И как раз мой подлинно гуманистический подход обеспечивает социальную – диалогическую гармонию, не требует ни трагедии, ни гипотезы дионисийской бездны, ни искупляющего страдания. Всякая идея, всякая правда – они ведь выражение человеческой судьбы – достойны существования: я уважаю чужую судьбу. Я не знаю, есть ли Бог, но существуй Он, мой чисто нравственный мир Им был бы оправдан. Для Него нет добра и зла, также и мне для моего мира не нужны грех и святость, добро и зло. Релятивизм, скажете вы? Пускай; релятивизмом можно назвать и слово Нагорной проповеди – солнце равно восходит над добрыми и злыми (Мф. 5,45). Как видите, релятивизм божественен! И будущее за мной, а не за вами. Эйнштейн своей теорией провозгласил, что мир вступает в эпоху относительности. А до него Ницше заявил о «смерти Бога». Вы тогда сразу же попытались воскресить Распятого. Но произошла та самая карнавальная реанимация, которую Достоевский изобразил в «Бобке» – величайшей мениппее: по окончании эпохи символизма всех ваших богов – Христа – Диониса и встающего из гроба Адониса[223], Софию и «Деву Радужных ворот», «Иисуса Неизвестного», Духа – Мать и т. д., и т. п. – настигнет вторая и окончательная смерть. А вот мою идею, напротив, ждет совсем скоро праздник возрождения!»