Детектив и политика. Выпуск 3, 1989

Я никогда не забуду глаз Сталина, когда летом тридцать четвертого он приехал ко мне — назавтра после убийства Гитлером своих братьев по партии Эрнста Рема и Грегора Штрассера… Они были тяжелы — не желтые, как обычно, а свинцовые, словно бы похмельные… Мы говорили о многом, и, когда я спросил его об этом преступлении, он только пожал плечами: "Германии нужен вождь, а не вожди… В революционной Франции множественность вождей окончилась императорством Наполеона…" Он помолчал, а потом усмехнулся: "Берегись любящих…" Как и все тираны, Сталин страдает эйфорией, ему кажется, что он все про всех знает… Что он может знать о писателе? О внутреннем зрении его? О его чувствованиях и видениях?! Я был мягок с ним, ибо понял, что этот злобный человек тяжко и безнадежно болен, он не в своем уме, его логика столь логична, что в ней нет уж ничего человеческого… Как я молил его не судить в тридцать шестом году Каменева, Левушку, умницу, дружка моего… Как я просил за Бухарина… А он пообещал: "Попробую уговорить в Политбюро, но вы должны отслужить делом: книгой о нашей победе". А Ягода уточнил: "Книгой о нем, Сталине", словно бы я не понимал этого сам… Писатель идет порою на компромисс в слове сказанном, но в слове написанном — никогда. Поэтому — именно накануне процесса над Каменевым, понимая, что я не смолчу, — Сталин и приказал меня убрать… Что только ни пытались делать для моего спасения добрые друзья мои, лекари! Другие меня убивали — сквозняком, чрезмерной дозой лекарства, лишней пилюлей… Мое тело только-только увезли в Колонный зал, чтоб люди прощались со мною, а Ягода уж начал обыск, все перерыл и нашел мои дневники, в моем матраце нашел, я так в Петропавловке свои статьи зашивал… И сказал моему секретарю Крючкову: "Вот ведь, старая б…! Сколько волка ни корми — все равно в лес смотрит…" Я в этих дневниках, действительно, писал, что Сталин — злейший враг России, изменник, больной злодей… Сердце мое разрывалось от боли, когда я писал жестокую правду о нем, — ведь он бывал у меня, сидел за столом, говорил мне о любви своей, плакал, когда я читал ему свои вещи, но я-то знал, что он исчадие ада, я-то знал… Нет страшней пытки для литератора, чем разрываться между правдою и чувством… Они ведь сочиняли некролог по мне, когда я жив еще был, доктор Плетнев, гений русской медицины, делал все, чтоб легкие мои сохранить, без него я б давно свалился… А его тоже сейчас будут пытать — скоро начнут, ждите, получите свои зрелища, хлеб получили уже, беспамятные! Дети ваши будут прокляты за эту беспамятность, кровь ваша будет проклята за это! Нет, это не добрая доверчивость нашего народа, не наивность его и вера в слово Патриарха! Это иудина торговля с собственной совестью за благополучие, полученное из рук сатрапа…