Детектив и политика. Выпуск 3, 1989

На просцениум выходит Артеменко.

Артеменко. Я, член большевистской партии с девятьсот четвертого года Иван Артеменко, слесарь по металлу. Сидел в царских тюрьмах и на каторге, был приговорен к смертной казни, бежал из-под петли. На этом процессе вы меня не увидите, потому что меня до смерти забили во время допросов, требуя, чтобы я сыграл в этом спектакле свою роль. Меня убили не сразу — сначала мучили тем, что не давали спать, потом зажимали в дверь пальцы, после этого вливали в уши кипяток… Но кончили довольно гуманно — размозжили висок стулом… Я говорил им во время следствия: "Ребята, я ж сам с Феликсом начинал ЧК, оперативную работу знаю, нельзя ж такую ахинею писать: на кой хрен Алексею Ивановичу Рыкову поручать мне следить за машиной Сталина, если он с ним вместе в Кремле живет, каждый день встречается на прогулках, — возьми револьвер да и зашмаляй в лоб, партия б только спасибо сказала, как-никак треть большевиков против Сталина проголосовала в тридцать четвертом году, на съезде, значит, оставались еще силы, чтоб повернуть назад, к Ленину?!" Куда там! Смеялись: "Ты еще нас будешь учить драматургии, старый дурак! У нас будущие Шекспиры будут учиться, а ты со своим Дзержинским лезешь! Его самого — за то, что он с Бухариным против Ленина и Сталина пер, — надо к стенке ставить, вовремя гукнулся рыцарь революции!"

Батнер. Как показал обвиняемый Бессонов, при свидании с ним Троцкий сказал: "Горький близко стоит к Сталину, он ближайший друг его и проводник генеральной линии партии. Вчерашние наши сторонники из интеллигенции в значительной мере под влиянием Горького отходят от нас. Горького надо убрать. Передайте это мое поручение Пятакову: "Горького уничтожить физически во что бы то ни стало".

На просцениуме Горький.

Горький. Я, Пешков Алексей Максимович, литератор… Говорю я, как и всякий пишущий, плохо, предпочитаю перо, оно одно и облекает мысль в единственно верную форму… После того как Сталин в четвертый раз отказал мне в выезде — на лечение, в Италию, столь мною любимую, а вместо этого подарил особняк в Форосе, — я понял, что дальнейшие беседы бесполезны, слово изреченное есть ложь, надобно писать… И — прятать… Крючков, секретарь мой, признался, что завербован Ягодой, но добавил, усмехнувшись: "Я информирую лишь в позитивном ключе, напирая в рапортах на ваши добрые слова про Сталина". Я осознал весь ужас моего положения, когда двери закупорили; самые страшные периоды российской истории сопровождались появлением термина "невыездной"… Таковыми были Пушкин, Лермонтов, Чаадаев… Удосужился этой чести и я… Не просто и не сразу я пришел к решению уехать из сталинской империи… Ведь вернулся я из Сорренто в двадцать восьмом, когда, казалось, победила идея ленинского нэпа, кооперации; нормой стала государственная терпимость, кончились кровавые шараханья времен гражданской войны… В двадцать восьмом лидером был русский интеллигент Бухарин… А начиная с тридцатого, когда покатило тотальное издевательство над Россией, над всей Страной Советов, когда погнали в ссылки Ивана Смирнова и Льва Каменева, Карла Радека и Ивана Бакаева, когда меня потащили глядеть новаторские концлагеря, полагая, что старый дурак ничего не замечает, большой ребенок, трехнутый дед, я не считал себя вправе думать об отъезде… И за это янычары Сталина стали спаивать сына моего, Макса… А нарком Ягода увез к себе жену его, сделав своей любовницей…