Удивительные истории о бабушках и дедушках [антология]

Мария Орехова

Бабка Настасья

Бабка Настасья тяжело опустилась на землю. Встав на колени и задрав зад, она припала жадными губами к едва заметному, пульсирующему среди влажных мхов ключу, и принялась жадно пить. Вода наполняла ее сладким холодом, остужала надорванное горло, унимала расшалившееся сердце. Напившись, Настасья перевалилась на спину и долго глядела в предутреннее небо, что уже начинало светлеть меж верхушек деревьев. «Закончилась ночь Купалы. И мой срок подходит», — подумала Настасья и вздрогнула. Она давно чуяла, что глаза стали не так остры, руки не так проворны, а ноги едва тащили дряхлое тело. Сила, что была ей дарована в семилетнем возрасте прабабкой, еще боролась со старческой немощью, но срок подходил.

Настасья вспомнила, как лет шестьдесят назад, таким же ранним утром после ночи на Ивана Купалу, бежала она, нагая, по деревенскому лугу. Сила и молодость переливались в ее теле, били через край. Руки, сильные и ловкие, как крылья птицы, разведены в стороны, высокая грудь вздымалась и опускалась, будто весь мир в себя вдыхала и отпускала через мгновенье, пышные бедра призывно колыхались над крепкими ногами, что легко несли ее по высокой траве, волосы черными змеями неслись за ней. Ах, как Настасья была хороша! И земля, и небо любовались ею, хохочущей и веселой. Вдоволь набегавшись, Настасья остановилась перевести дух, прежде чем спрятать свое ладное тело под старой одежей, и только тогда увидала Павла. Крепкий мужик, косая сажень в плечах, ладони, как лопата, председатель колхоза, ловкий на язык и смелый на расправу, стоял как деревом пришибленный. Глаза его удивленно и одновременно бесстыже разглядывали ее, хватали, щупали, мяли.

— Н… н… астасья, ты? — прохрипел Павел и протянул к ней руки.

— Не я, Паша. Сон это. — Настасья повела рукой, Павел повалился на землю и захрапел. Так и проспал весь день, не смогли добудиться.

Бабка Настасья захихикала. Одеваясь, она все еще вспоминала, как по деревне ходил слух, что Павел Иваныч боится молодую доярку Наську Зарубину. Обходит за три версты, а если и случается встретить где, то старается не глядеть в ее сторону.

Лес начинал просыпаться. Солнце повыбрасывало первые лучи, и ранние птахи, спеша в них искупаться, верещали от радости. Побежали мураши, зашуршали жуки-короеды. Мелькнула пожаром средь деревьев лисица. Никак собралась на луг — таскать полевок. В ветвях неподалеку зашуршало, большая сорока опустилась перед Настасьей на землю, коротко стрекотнула, мол, пора, и, зыркнув темным глазом, упорхнула. Настасья нехотя поднялась, вытащила из кармана припасенную краюху хлеба и щепоть соли. Положила у засохшего дуба, вздохнула. Раньше были силы, а сейчас только и хватило, чтоб кусок хлеба солью посыпать.