Будь ножом моим [litres] [Be My Knife]

Остановились на том, как она рассердилась и спросила, жуя жвачку, долго ли ей еще меня ждать. И тогда – слышишь? – этот малыш, этот обнаглевший пай-мальчик дрожащим голосом спросил, можно ли поцеловать ее сюда, в грудь… Пролистай, Мириам, пролистай, а то сейчас перепачкаешься. Зачем я вообще тебя в это посвящаю? Зачем оскверняю тебя? «Он жаждал согрешить с существом себе подобным, заставить это существо согрешить и насладиться с ним грехом», – но мне повезло меньше, чем молодому Стефаносу Дедалосу. Как я завидовал, читая, что «ее губы касались не только губ, но и его сознания». А моя только презрительно фыркнула и приспустила лифчик. Я ничего не видел, лишь чувствовал, как мое лицо упирается в горячую, потную плоть. Я бродил и скитался по ней языком. Помню свое удивление, когда наткнулся на большой мягкий сосок – и неожиданно изо всех сил припал к нему губами. Горячим потоком любви омыло меня в тот момент, ибо в том развратном дворе я вдруг обнаружил то единственное, достойное любви, то, что само по себе – любовь и чистота, и я просто не мог не ответить ему всем своим естеством…

Да, это и правда смешно. Я сосал ее со вздохами и стонами благодарности – эту мягкость, заполнявшую мой рот, такую замечательную, что я по сей день помню ее прикосновение. В полузабытьи мне чудилось, что сосок – это маленькая, полная и кругленькая женщина, ничего общего не имеющая с этой проституткой. Просто маленькая, ласковая, взрослая и всеми уважаемая дама, которая, быть может, и сама тайно занимается проституцией, но лишь для того, чтобы посвящать мальчиков вроде меня в таинства любовных утех таким приятным способом, по-домашнему. Я помню охватившее меня изумление, когда эта милая дама вдруг затвердела и сжалась у меня во рту, словно кусок шершавой резины, словно маленький ночной постовой, со всех сторон защищенный своей броней (можешь смеяться надо мной). Я почувствовал отвращение и полнейшее разочарование – ведь если даже эта материя твердеет и скукоживается, становясь посторонней, то чему вообще можно доверять в этом мире… А сверху на меня уже сыпались шлепки и подзатыльники. Никогда не забуду, как она вскрикнула от боли и удивления, и голос ее эхом разошелся по всему этому зловонному закрытому мирку: «Взгляните на этого мелкого гаденыша! Я что – твоя мамаша?!»