Одна обещанная ночь (ЛП)

Рванув к входной двери, начинаю успокаиваться, как только рука соприкасается с дверной ручкой. Только я не могу повернуть ее. Дверь не заперта, я могу уйти, если захочу, но вот мышцы игнорируют приказ мозга открыть дверь. И все потому, что мозг посылает более сильную команду вернуться и заставить его понять.

Смотрю на свою ладонь, мысленно желая, чтобы она повернула ручку. Но она не поворачивает. И не повернет. Прислоняюсь лбом к блестящей поверхности черной двери, глаза зажмурены, пока я борюсь с противоречивыми командами в голове и в отчаянии переминаюсь с ноги на ногу. Я не могу уйти. Мое тело и голова не готовы переступить через этот порог и оставить позади единственного мужчину, с которым я когда-либо была связана. Я не позволяла этому случиться. Это было непреодолимо.

Разворачиваюсь, спиной прижимаясь к двери, и смотрю на Миллера. Он стоит, тихо наблюдая за мной, абсолютно обнаженный и полностью мокрый.

– Ты не можешь уйти, так ведь?

– Не могу, – всхлипываю я, ноги становятся слабыми, так же, как и мое влюбленное сердце, и отказываются дальше держать меня, так что я сползаю вниз по двери до тех пор, пока пятая точка не соприкасается с полом. Злость превращается в слезы, и я беззвучно плачу, последняя защита испарилась. Позволяю безысходности утекать сквозь пальцы, а последняя стена ломается под пристальным взглядом сбитого с толку Миллера Харта. Проходит как будто вечность, хотя на самом деле всего несколько секунд, после которых он поднимает меня с пола и несет обратно в свою постель. Он ничего не говорит. Садится на край, снимает с меня туфли и трусики, стягивает с моих плеч и рук свою рубашку, в то же время тянется ко мне и целует щеку.

– Не плачь, сладкая, – шепчет Миллер, швыряет рубашку на пол, что так на него не похоже, и опускает меня на постель. – Пожалуйста, не плачь.

Его просьба имеет обратный эффект, и еще больше слез бежит, его обнаженный торс становится таким же мокрым, как и мое лицо, так как он прижимает меня к себе, ласково целую в макушку тут и там, умиротворяющее мурлыча. Я начинаю успокаиваться, и всхлипы стихают в его тепле, пока он меня держит, тихий шепот его голоса заполняет мои уши.

– Я не сладкая девочка, – шепчу ему в грудь. – Ты продолжаешь называть меня так, хотя не должен.

Мурлыканье стихает, исчезают ласковые поцелуи в макушку. Он задумался над моими словами.

– Ты очень даже сладкая… женщина, Ливи.

– Это совсем не имеет отношения к «девочке», – шепчу я. – Меня больше беспокоит часть про «сладкую», – чувствую, как он едва заметно напрягается, прежде чем оторвать меня от своей груди. Мы разговариваем, он хочет зрительного контакта, и, получив его, подушечками больших пальцев вытирает мои мокрые щеки, и смотрит на меня полным жалости взглядом. Я не хочу жалости. Не заслуживаю ее.

– Ты моя сладкая девочка.

– Ошибаешься.

– Нет, ты моя, Ливи, – настаивает он, практически выказывая раздражение.

– Я не об этом, – вздыхаю, опуская взгляд, но вскоре снова поднимаю его, когда он опускает руку с моей щеки к шее, и приподнимает голову.

– Конкретизируй.

– Я хочу быть твоей, – шепчу, и он улыбается. Дарит мне свою редкую, красивую улыбку, сердце наполняется радостью всего на секунду, но потом я вспоминаю, о чем будет идти разговор. – Я действительно хочу быть твоей.

– Рад, что мы это выяснили, – он прикасается ко мне губами, осторожно целуя. – Только в этом вопросе, правда, у тебя нет выбора.

– Знаю, – я соглашаюсь, понимая, что это не только из-за слов Миллера. Я пыталась уйти, но не смогла. Правда пыталась.

– Послушай меня, – говорит он, садясь и перетаскивая меня к себе на колени. – Я не должен был на тебя давить. Говорил, что никогда не заставлю тебя делать то, что, я знаю, ты делать не хочешь. Так будет всегда, только, пожалуйста, знай, ты зря боишься, что хоть что-то может изменить мое отношение к моей сладкой девочке.

– Что, если это не так?

– Я никогда этого не узнаю, если ты мне не расскажешь, а если не расскажешь, все тоже будет хорошо. Да, я хотел бы, чтоб ты мне доверилась, но только если тебя это не будет так расстраивать, Ливи. Не могу видеть тебя такой грустной. Хочу, чтобы ты доверилась мне: это никогда не изменит моего к тебе отношения. Позволь мне тебе помочь.

Подбородок начинает дрожать.

– Твоя мама, – говорит он тихо.

Киваю.

– Ливи, ты не такая. Не позволяй чьему-то плохому выбору влиять на твою жизнь.

– Хотела бы я, – шепчу, стыд начинает меня настигать, и я роняю голову.

Он касается моего лица и приподнимает его, но я не поднимаю глаз, не желая лицом к лицу сталкиваться с его осуждением.

– Мы разговариваем, Ливи.