Шаньго чжуань. Тетрадь в белом бархате

Мне оставалось только пообещать не создавать в дороге лишних хлопот.

Мы вернулись к ночлежке напротив заведения Му — у Мэйлинь оставались в комнате кое-какие вещи. Минхёк путешествовал налегке — с тем и в том, что у него было, когда он вышел за ворота нашего дома. Я ещё раз вспомнил его рассказ о скитаниях по трём областям в поисках «индийских гранатов» и вдруг отчётливо, остро понял, что именно сюда он собирался прийти с Минчхолем, именно отсюда начать новый путь — тысячекратного благополучия. Я представил себе, как старый процентщик с лицом бескорыстного праведника вертит красный шар в руке, выискивая, за что бы сбить цену, и подумал, что всё получается очень несправедливо. В ожидании Мэйлинь мы стояли на улице одни, нас никто не слышал, и я предложил ему взять сейчас все «гранаты», вернуться к Му и получить за них награду.

— Вам нужны деньги? — спросил он.

— Нет, я хочу, чтобы эти деньги достались тебе и ты мог жить, как сам того пожелаешь.

— Сам я ничего не желаю, — сказал Минхёк. — Я живу так, как желает мой глубокоуважаемый старший брат.

И, как бы опасаясь, что я не пойму, рассказал мне об одном корейском поверье. Якобы на сорок девятый день после смерти душа человека, облетев все места, дорогие ему при жизни, возвращается к родным и самым дорогим ему людям, чтобы уже от них начать свой путь на тот свет. В этот-то самый день считают возможным получить от души последнее напутствие, сообщение или предостережение. Для этого накануне готовят особый алтарь. Перед жертвенником ставят стол, на котором помимо свечей и яств для призрака кладут бумагу, письменный прибор (даже если покойный был неграмотен) и ритуальную визитную карточку с приглашением проявить себя. Минхёк рассказывал, что в иных случаях дух действительно являлся ночью и оставлял что-то вроде прощального письма, но чаще, разумеется, бумага оставалось белой, а еда нетронутой. Тех, кто проводил обряд, это не смущало. В таком случае шаман или ближайший родственник покойного брал в руки кисть и, обмакнув её в тушь, несколько раз кропил бумагу. И, если кляксы требовали дополнительного истолкования, просеивал блюдо риса над листом с написанным текстом и уточнял смысл по тому, на какие иероглифы упадут мелкие зёрнышки.