Когда герои восстают (ЛП)

Последним был стройный брюнет с бледной кожей, выглядевший таким же зеленым, как комбинезон, который нам пришлось здесь носить.

Я попытался увидеть его таким, каким Елена была в детстве, если бы он был красивым или достойным ее в каком-то смысле.

Он не был таким.

A brutto figio di puttana (пер. ситал. «уродливый сукин сын») внутри и снаружи.

— Уродливый коротышка, — ворчал заключенный рядом, осматривая вновь прибывших. — Он станет чьим-то сучьим мальчиком в течение недели.

Я не стал спорить, хотя знал, что он не проживет так долго.

Я работал в столярной мастерской, делал ножки для стульев. Это была скучная работа, рутинная, обычно предназначенная для не имеющих связей и новых заключенных в тюрьме. Я мог бы найти что-нибудь другое, но это вполне отвечало моим целям.

Кристофер приступил к работе на четвертый день пребывания в тюрьме.

Он отвечал за загрузку грузовика.

Я знал это, потому что подсунул парню, отвечающему за распределение заданий, пачку денег, чтобы это произошло.

На шестой день я нашел свою вакансию.

Было уже почти время отбоя, и большинство мужчин ушли, чтобы поболтать и пострелять в дерьмо в конце своей смены.

Только Кристофер и пара парней поскромнее продолжали выполнять свои задания, боясь разозлить начальство.

Когда кто-то задал Кристоферу вопрос, я нырнул в грузовик и присел за стопкой стульев для обеденного стола. Раздался металлический щелчок, когда он распахнул дверь, свет на мгновение залил салон, прежде чем дверь захлопнулась. Он зашагал вперед, наполовину ослепленный башней из четырех стульев в своих растопыренных руках.

Убить его было бы слишком просто.

Я не хотел торопиться.

Снять с него кожу живьем или избить его, дать ему прийти в себя, затем снова избить в порочном круге, который не закончится, пока его разум не сломается вместе с телом.

Он почти разрушил жизнь Елены.

Он заслуживал большего, чем быстрая смерть.

Но это все, что я мог предложить, поэтому я позабочусь о том, чтобы смерть была жестокой.

Он не заметил, как я встал в тени, нависнув над ним, словно какой-то бугай из детской сказки.

Только то, что произошло дальше, было слишком наглядным, чтобы попасть в детскую книжку.

В правой руке у меня была ножка стула, которую я сделал днем, и использовал ее как бейсбольную биту против головы Кристофера.

Раздался стук и хруст, когда дерево, подкрепленное всей силой моего тела, столкнулось с его черепом.

Он рухнул, стулья в его руках опрокинулись. Я поймал их, прежде чем они успели громыхнуть о землю, и аккуратно поставил их позади себя.

Жалкое подобие мужчины стонало на полу, хватаясь за голову.

— Привет, — сказал я ему, присев на корточки рядом с его телом, спокойно, потому что трое Безумцев следили за дверями, пока я не торопился с этим чертовым дерьмом. — Кристофер Сэллоу, верно?

Он застонал громче.

— Я так и думал.

Я ткнул его окровавленной деревянной ножкой, пока он не перекатился на спину, а затем схватил одну из его рук, удерживая ладонь, чтобы всадить винт ножки стула в его ладонь.

Он кричал.

Но поскольку дверь грузовика была закрыта, звук можно было услышать, только если стоять снаружи, как это делали мои товарищи-каморристы, когда несли вахту.

Я вытащил другую ножку стула из рукава своего джемпера и прижал его вторую руку — слишком легко, потому что он состоял из одних костей, — прежде чем проткнуть и ее.

Его крик превратился в сопливое бормотание.

— Что ты делаешь? — кричал он.

— Помнишь Елену Ломбарди? — спросил я, почти разговаривая.

Странно, как я мог регулировать свой голос, даже когда меня переполняла такая ярость, что кожа грозила содрогнуться от жара.

Он слегка затих, пыхтя через раззявленный рот.

— Я так и думал, — повторил я.

Вероятно, у меня было еще десять минут до того, как придут охранники и отведут нас обратно в камеры, поэтому я достал заточку, которую сделал из осколка стекла, воткнутого в конец расплавленной ручки зубной щетки.

Над головой горел лишь тусклый свет одинокой лампочки, но этого было достаточно, чтобы разглядеть лицо Кристофера, его бледные глаза и слабый подбородок.

В темноте, с местью в сердце и любовью в венах, я позволил зверю, которого унаследовал от Ноэля и воспитал под руководством Торе, овладеть собой.

Это была мокрая работа, грязная и громкая, потому что Кристофер не переставал рыдать и молить о пощаде.

— Какой пощады? — сказал я. — Какое милосердие ты проявил к Елене?

Сначала он бормотал слова о том, что ей это нравилось, но это прекратилось, когда я отрезал его ухо и засунул его ему в рот. Затем он стал говорить о том, как ему жаль, о том, что это был просто плохой период в его жизни.