Электронная книга - «Опция номер (СИ)». Краткое содержание книги:
Тупое травоядное. Кёя отодвигает поднос, чтобы ненароком не задеть. Из своей чашки от силы отпил три с половиной глотка. Хаято и вовсе к чаю не притронулся, поэтому устроят мини-потоп, если перевернут заварник и полную чашку.
Когда он поднимает голову, Хаято смотрит прямо ему в глаза — напряжённо, упрямо и немного зло. Бледные губы поджаты, но Кёя отчётливо слышит шелест имени в голове.
Сам не понимает, как без складно сложенных звуков и букв узнаёт, что послание — ему, а не любому альфе поблизости. Может, есть данное с рождения второе имя-шелест, и Гокудере оно известно.
— Зов, — определяет Кёя.
Хаято кивает.
— Это как голос или эхо?
— Нет ни голоса, ни твоего запаха или послевкусия. Но я знаю — это от тебя.
Не потому, что сидит рядом. С визуальным восприятием совсем не связано. Кёя прислушивается. Как… когда Хаято пахнет елью, фруктовыми деревьями, еле заметно нотками дыма от жаркого костра. А зов — это ещё не он, а только дорога к нему шелестит, раскидываясь под ногами. И треск веток, искорки — впереди.
Кёя пытается объяснить в двух простых словах, на что Хаято убито переспрашивает:
— Костром? «Соблазнительный», блин, аромат.
«Для любителей шашлыков, ага. Вот это открытие», — думает Хаято.
Кёя не понимает, что его расстроило. Это всего лишь один из многих его запахов: ещё несладкий, но естественный и уютный, будто выбрались на природу и греются у маленького огонька. Под такой приятно молчать и спится хорошо.
Но у Хаято на лице пропечаталось «херня какая», и Кёя его не переубеждает. Всё равно ведь не ощутит, как это подкупает.
Кёя ставит вторую заметку вдогонку к чёрному чаю: выбраться в лес и показать на деле.
— Давай что-то другое, — говорит Хаято, и первые секунды Кёя не чувствует особой разницы.
Они просто смотрят друг на друга, и всё нормально. Разве что сам Кёя сидит справа — в чём и уличили раньше, — а Хаято левша. Ему непривычно тянуться к блюдцу правой, догадывается Кёя. Мелочь, которую не сразу осознаешь. Тысячи мелочей, которые вплелись в жизнь.
Как Хибёрд в волосах — незаметное, близкое, но всё же хрупкое. Как привычно накинутый на плечи гакуран — знаком до последнего сантиметра, не спадёт, но без резких движений. Как старый, ещё дедушкин заварник, которым Кёя пользуется каждый день и только что отставил в сторону. Как светлая макушка Хаято на утреннем построении и его «Джудайме!», заткнулся-бы-хоть-на-десять-минут-никакой-дисциплины, но уже не так бесит. Ведь это длится три года, а в каждом учебном году по триста одиннадцать рабочих дней. Даже с учётом прогулов — достаточно много времени, чтобы привыкнуть.
— Ты привыкаешь ко мне, — говорит Кёя.
Он угадывает, хотя Хаято наверняка думает другими образами — у него нет птицы, и заварника дома отродясь не было. У него свои сравнения, которые переводятся на понятный Кёе язык. Как — загадка.
А Хаято поворачивает свой маленький мир новой гранью, где новая картинка и новый вопрос. И теперь сторона тревожная и серая, как истончающаяся белёсая пелена над взволнованным перед дождём морем, а ветер толкает в спину, в холодную солёную воду. И сердце колотится, стучит, гонит нестись туда вплавь.
— Ты рассказываешь своё? — шепчет Кёя. — Или вытаскиваешь моё?
Ошибся? Это он привыкает к Хаято?
Кёя не различает, чья эта бурлящая и забивающая рот и нос волна. Не пугающая — сама взбитая, толчком земли и ветра испуганная. Топит пляж и деревья валит, как в панике Ролл раздувается, ширится, пищит и воет, раскидывая иглы.
И самой, взбудораженной, больно, и других ранит, и остановиться не может, в ужасе от самой себя и вины.
А потом как выключили, льдом покрыли, и море беснуется под этой коркой, в наручники закованное; морозным и талым пахнет. Жары ждёт, когда вновь потечёт, по безлюдному пляжу пройдётся, взбивая мелкий песок и пустые ракушки. Ни души не найдёт.
У Кёи язык прилипает к нёбу — такое не озвучивают вслух, не тогда, когда у самого иссякают силы барахтаться в этой взбаламученной воде и глазах Хаято — мутно-зелёных, непроглядных, растревоженных.
В них оседают осколки и ошмётки всего, что ненароком задел, приложил головой о камни, закрутил в водоворот. И Кёя надеется, что это не то, чем кажется, и Хаято не вздумал его или Ямамото жалеть.
Смешно, но Кёя даже своему ежу не может доказать, что три капли крови — не катастрофа, а Хаято от Ролла, видимо, недалеко умом ушёл. За кого они его держат?
Хаято не даёт времени по-настоящему разозлиться, поворачивает новую грань, новый запах. Как механический поворотный переключатель на стиральной машинке, поворот, поворот, быстро меняет программы, с ума сводит технику.
И Кёя считывает, как он бетоном заливается — сильный, неприступный; как кошкой под рукой прогибается — погладь, почеши; за шиворот ему юркает — защищай, береги, и там же лопатки кусает, когтями вцепляется, сползая вниз. В водовороте хаоса и пыли, дыма костров, обрывков бумаги, сквозь беспокойство, страх и волнение Кёя вычленяет самое знакомое — своё, изученное и ясное, как протянутая рука Хаято и его облегчённый выдох. Как его мокрый лоб, прижавшийся к его собственному. Его доверие.
Самое вкусное и по-обидному теряющееся в другой шелухе. И от неё не отряхнуться, не откинуть рукой; все эмоции и чувства — и прошлые, и будущие — на перемотке, и Кёе кажется, он стареет, вбирая в себя жизнь слишком быстро, искусственно, словно зонд в желудок всунули и накачивают ею. Он обрывает, нажимает стоп, трясёт Хаято. Руками, потому что ответной волной феромонов страшно, у него же там как яйца редких птиц в груди, пнёшь — разобьёшь.
— Дубина, — сипло выталкивает Кёя. Вытрахал ему весь мозг. — Просишь сделать одно, а ты без разбору все кнопки тычешь. Эти, по-твоему, безопасные?
Трясущимися руками Хаято берёт чашку Кёи. Допивает, что осталось. Прочищает горло коротким хриплым кашлем.
— Отвали. Всё тебе не так. — Опирается головой о руку, тяжело дышит, прикрыв глаза. — Это же не японский и итальянский, на которых годами учился говорить. Какие-то звуки, как маму позвать — легко. Выразить сложное, глубокое и в рифму… да сам бы попробовал! У тебя же только трах-тиби-дох, «валить того альфу!», «трахать того омегу!», «на колени всем!» — что тут неясно, да?
Хаято кидается на него устало, с обидой, потому что не умеет… Нет, ему от природы не дано использовать приказы так, как альфам, понимает Кёя. Он никогда не отдаст их в той форме, в которой Кёя ожидал их услышать.
— Фу, меня сейчас стошнит.
Рука Кёи сама ложится на ещё слегка влажную макушку Хаято. Что ж, у этой птицы свои песни. Даже если бы Хибёрд в своё время не научился петь гимн Намимори, Кёя бы от него не отказался, поэтому…
— Нестрашно.
Пряди подскакивают на концах, и Кёя ставит очередную заметку: купить фен для второй ванной.
— Ладно, вот тебе безопасные омежьи приказы, ублюдок. Я хочу кофе, и мне насрать который час. Ты мне его сделаешь, на блюдечке принесёшь и плед притащишь. А потом, когда закончатся цукаты и мне надоест пялиться на грёбаные свечи, ты на руках оттащишь меня в кровать. И ни в какую школу мы оба утром не пойдём, и спать я буду, сколько захочу, никаких гимнов. Ясно тебе? Выполняй.
Кёя сдержанно усмехается одним уголком рта, пока настоящая насмешка отплясывает в радужках глаз.
— Как скажешь. Пожалею тебя в субботу. — Он плавно поднимается, но, уже разворачиваясь, спотыкается взглядом о чашку. — И да…
— Что? — Хаято убирает руки от лица. Чёртова пятница. Где ещё ступил?
— Пусть она будет твоей. А то комната есть, полотенце есть, а чашки — нет. К тому же, — он разворачивается спиной, — так ведь и проходит ритуал вступления{?}[Совместное распивание саке и при вступлении в клан якудза, и в брак, и во время побратимства. Количество глотков/чашек в зависимости от повода разнится. При вступлении в якудза чашку забирает новый, принятый в семью сын и хранит её всю жизнь.]. Пусть, правда, чай, но для саке ты ещё мал. Я бы тебе не налил.
Кёя скрывается за сёдзи, оставляя его один на один с бешеным сердцем, коварным фарфором и застрявшим в горле нервным смехом.