Тюрьма [СИ]

Филиппов с самого начала, как только майор Сидоров принялся плести вздор о Пушкине и сыпать прибаутками, понял, что глубоко, идейно ненавистен этому господину. Однако и у него задачи острые, настроение воинственное, не любоваться армейским великолепием майора, не внимать его саркастическому красноречию он пришел, так с чего бы размякать в каком-то нравственном недоумении, уместно ли огорчение. Подтянувшись, расправив плечи, он просто и ясно взглянул на происходящее как на схватку двух равных и достойных друг друга противников. Но как при таком взгляде на существо дела выпадали из борьбы или даже вовсе куда-то пропадали, например, его соратники Якушкин и Причудов, так самый факт этого взгляда, несомненно имевший место, не нашел никакого отражения в зародившейся по горячим следам устной и письменной истории смирновского бунта. Да и мало ли разного рода интереснейших деталей, подробностей, оттенков, нюансов и штришков выпало, затерялось, исчезло даже и при весьма таинственных обстоятельствах на бурном пути ветреной молвы и вдумчивого, но не всегда терпимого к мелочам летописания? Так, упоминалось, или, по крайней мере, намечалось в виде намерения упомянуть, что Орест Митрофанович толст и неуклюж, а Якушкин худощав, узок в плечах и лицом, как бы вырастающим непосредственно из шеи, смахивает на жирафа; не ускользнуло от внимания прытких наблюдателей и будто бы растущее брюшко журналиста. Но где и когда упоминалось или предполагалось хотя бы намекнуть, что Филиппов — человек уже не молодой, что он запросто ходит без передних зубов, одного верхнего и двух нижних, носит в организме, как выразился сам Орест Митрофанович, «то да се из бесчисленных человеческих болячек», а поглядишь на него в иную горячую минуту, так прямо юноша он? А разве это маловажный факт? Разве это могло не поразить майора Сидорова и его единомышленников? Ей-богу, должно, очень даже должно было зашевелиться у них подозрение, что демократия выслала на борьбу с ними какую-то карикатурную троицу и сделано это не по недоразумению, а именно в насмешку. Далеко могло завести это подозрение. Не смеяться над этими ходоками за истиной, над этим комическими борцами за справедливость следовало, а нахмуриться, мрачно и опасливо предположить: потому они и делегированы, что демократии смешны ее противники. А это уже непорядок, это уже безобразие. Значит, им, майорам, прокурорам, им, надежным защитникам порядка, пристойности, благополучия и вообще основ общества, выходить на арену и на глазах у гогочущей публики биться, словно в страшном сне, с шутами?