Мой Дантес [litres]

Софья Матвеевна вновь ссыпала семена в пакетик и отложила в сторону:

– Вспоминать былое и сладко и больно.

– Почему больно? – наивно спросила я. – Вы же были счастливы вместе.

– От этого и больно, – грустно сказала Вдова. – Того, кого любишь, уже нет на свете, а ты все продолжаешь любить, и хранишь верность, тоскуя от одиночества и существуя лишь благодаря воспоминаниям. В какой-то степени Дантесу повезло больше, чем мне. У него остались не только воспоминания, но и дети.

– Четверо, – заметила я, не обращая внимания на то, как помрачнела Софья Матвеевна. – Только он стал вдовцом в тридцать лет и никогда больше не женился. Был богат и известен во Франции, но, наверное, очень одинок.

– А ты помнишь, где он жил в Париже? – поинтересовалась Софья Матвеевна, высыпая на ладонь содержимое еще одного пакетика.

– Да, – я достала из тетради хранившуюся в ней карту французской столицы и развернула ее, положив перед Вдовой. – Вот здесь. На улице Монтэнь, недалеко от нынешнего театра Елисейских Полей. Став сенатором Второй Империи, Дантес построил тут трехэтажный дом. В двух верхних этажах обитали дети, а сам он жил на первом. Дни барон, как правило, проводил в клубе «Серкль Эмпериаль» на Елисейских Полях, а вечерами чаще всего был дома, коротая время в кругу семьи.

– Как ты думаешь, он переживал из-за того, что случилось с ним в России?

– Трудно сказать, – я неопределенно пожала плечами и открыла свою тетрадь. – Писали разное. Густав Фризенгоф, к примеру, сообщал Араповой следующее: «В 1869 году, в Париже, я много виделся с семьей Геккерена. Однажды, уже не знаю, как, в беседе с Геккереном мы заговорили о Наталье Николаевне Пушкиной, и он затронул тему этой трагедии. Я сохранил воспоминание о впечатлении, которое я вынес от выражения правдивости и убежденности, с каким он возгласил и защищал, – не чистоту Натальи Николаевны, она не была под вопросом, – но ее совершенную невинность во всех обстоятельствах этого печального события ее жизни».

– А у Павлищева в воспоминаниях есть рассказ о том, как сын поэта Дениса Давыдова встретил в каком-то отеле красивого седого старика, – напомнила Вдова. – Будто бы этот старик всюду следовал за Давыдовым, а потом представился и попросил передать всем в России, что он, барон Дантес-Геккерен, не хотел убивать русского поэта, целился ему в ногу, но в дело вмешался черт.

– Не очень-то верится в это, – с сомнением произнесла я, листая тетрадь. – Один человек сказал другому, что ему рассказал третий… Ерунда какая-то!

– Значит, ты не веришь и тому, что писал Панчулидзев в своих очерках о кавалергардах? – изумилась Софья Матвеевна.

– Угу, – кивнула я. – Знаете, когда я их читала, сложилось впечатление, что автор хочет угодить потомкам, говоря о том, будто в глубокой старости Дантес впал в детство и сжег свои мемуары, которые писал много лет.