Другой Брежнев

Кстати, в быту в 70-е годы Леонид Ильич относился к религии вполне терпимо. «Будучи Генеральным секретарем, — писала Любовь Брежнева, — Леонид Ильич позволял себе съесть кусочек пасхи, крашеное яйцо и пропустить рюмочку по поводу церковного праздника…» Когда скончалась мать Брежнева, ее отпевали в московском Елоховском соборе. А потом в годовщины ее смерти генсек даже просил брата пойти в церковь, поставить свечку за упокой ее души… Руководитель Польши Э. Терек вспоминал, как однажды он показал Леониду Ильичу старинную церковь и заметил:

— Вот в этой церкви меня крестили.

— В этом случае, — ответил Брежнев, внимательно посмотрев на собеседника, — мы направим этой церкви особый подарок.

«А мы все безграмотных новаторов поддерживаем». Помимо всего прочего, октябрь 1964 года подвел черту под разделением мировой науки на западную и советскую — революционную. Окончательно закатилась звезда академика-агронома Трофима Лысенко, который всю жизнь воевал с «буржуазной генетикой». Хрущев еще верил в его открытия, как в одно из «советских чудес». Академика даже приглашали выступать на XX съезде партии, хотя он и был беспартийным. Теперь Трофим Денисович полностью потерял доверие властей. В энциклопедиях о нем появилась убийственная фраза, что ряд его идей не нашел ни подтверждения, ни применения. А в печати замелькали карикатуры с ехидными намеками. На одной из них некий ученый, например, с торжеством объявляет:

— После многих лет опытов мы добились того, что на этой яблоне стали расти груши, а на той груше — яблоки!

На другом рисунке он выставляет на всеобщее обозрение бессмысленного уродца — помесь зайца и черепахи:

— Это результат наших опытов.

На третьем — гордо показывает гигантский колючий «кактус анисовый» с шипастыми яблоками. Его коллега хмуро спрашивает:

— Ну, хорошо, скрестили с яблоней, а как будете плоды снимать?

«Хрущев с ним всю жизнь носился, — говорил позднее Брежнев о Лысенко. — Он ведь ничего нам не дал, а вреда принес немало. И не надо иметь семь пядей во лбу. Съезди на Запад и посмотри у них продуктивность сельскохозяйственного производства. А мы все безграмотных новаторов поддерживаем».

В научных кругах уже само смещение Хрущева встретили весьма сочувственно, даже с радостью. Рассказывали, например, такой случай: один генетик через день после этого события подарил другому свою работу с надписью «Первый день после Хр.» (что можно понять и как «Первый день христианской эры»).

Одним из научных противников Лысенко в 30-е годы был академик Николай Вавилов, погибший в 1943 году в Саратовской тюрьме. «В начале 60-х, — писала Любовь Брежнева, — мне пришлось присутствовать при разговоре об академике Николае Вавилове, к которому, насколько я знаю, Леонид Ильич относился с уважением и сочувствием. Помню, как трудно было дяде говорить об этом, голос его срывался и в глазах блестели слезы, когда он сказал: «Николая Ивановича живым бросили охранники в яму с известью». Я была так потрясена, что начала плакать. Так что, когда через несколько лет я попросила дядю рассказать подробнее, он сказал: «Опять тут мне концерт устроишь со слезами. Ну тебя, ты меня чуть до разрыва сердца не довела». Но я не отступала, и он сказал, что Николай Иванович был в коме, так что не почувствовал ничего. Он был измучен тюремной жизнью, унижениями, оскорблениями, у него была тяжелая форма дистрофии и серьезное нарушение обмена веществ, он терял зрение, плохо слышал от недоедания и нехватки витаминов, периодически объявлял голодовку, ноги у него были распухшие, и ходить он практически уже не мог, так что, как сказал дядя, сам уже просил смерти».