Великие заговоры

И все-таки авторитет народного трибуна, несмотря на изменение его нрава, оставался очень высок — отовсюду, даже из самых отдаленных городов Италии, к нему ехали за советом, разрешением спорных дел, честность его оставалась вне подозрений. Впрочем, ехали и для того, чтобы просто послушать его речи, которые, как и прежде, отличались огнем пламенного красноречия и способны были вызвать в людях необыкновенный, неподдельный восторг.

Даже коронованные особы искали его покровительства и обращались к нему за разрешением судебных споров. Например, Джованна, королева Неаполя, была обвинена в причастности к смерти своего венценосного супруга — короля Андрея Неаполитанского. Луи Анжуйский, король Венгрии, брат Андрея Неаполитанского, не желал оставлять преступление безнаказанным. Дело было передано в трибунал Риенци, который просил дать ему время для принятия решения.

Папа, кардиналы, все прелаты авиньонского двора постоянно писали Риенци самые верноподданнические послания, в которых весьма ловко внушали ту простую мысль, что самое достойное и необходимое для его благочестия — не расточать доходы святой церкви. «Следует, — говорилось ему, — поступать с ним подобно доброй, но разумной матери, которая позволяет сосать молоко свое с умеренностью».

Филипп Валуа, тогда правивший Францией, посчитал несовместимым со своим достоинством отвечать серьезно на пышные и дерзкие письма, которые посылал ему Риенци. Французский монарх прибег к стилю более простому и доступному — он велел простому лучнику своей охраны вручить послание римскому трибуну[159] из рук в руки.

Казалось, трибуну не о чем больше мечтать, однако новое желание — стать римским рыцарем[160] — стало его новой идефикс. Он даже не подумал о том, что тем самым вступит в ряды аристократии, ненавистного народу римского нобилитета, который сам так долго и упорно унижал и втаптывал в грязь.

Доверие к нему народа пошатнулось. Впрочем, как и все предыдущие начинания, это тоже удалось ди Риенци. Он принял титул римского рыцаря[161], а после столь же недостойной его, сколь и великолепной церемонии, стал созывать императоров, королей, герцогов, князей, графов, маркизов, представителей и глав торговых и ученых корпораций явиться в Рим в определенный назначенный для этого день, чтобы, представ перед ними, публично и всенародно доказать свои права на титулы, должности и звания, в противном случае он обещал начать против них законным порядком и по всей строгости церковного права иск, который мог закончиться вечным проклятием ослушников и официальным отлучением их от церкви. Так как, утверждал ди Риенци, вдохновлял его Святой Дух на великое дело. Помимо коронованных и сиятельных особ, в Рим стекался и простой народ посмотреть на невиданное зрелище и разрешить и свои судебные споры и тяжбы в римском трибунале. В поступках трибуна больше было смехотворной и опасной экстравагантности, чем зрелой и продуманной политики. Нетрудно догадаться, к чему это должно было повести.

Как уже известно читателю, доверие народа к нему постепенно падало, однако последним шагом на пути к полной дискредитации стала церемония коронования. Мимолетная торжественность и великолепие ее, некоторое время занимавшие внимание римлян, подавали повод для серьезных размышлений. Роскошь одеяния, пышность стола, обилие яств, громадная процессия, состоящая из самых родовитых римских и итальянских синьоров, так и проглядывавшие во всем поведении обыкновенного государя, вызвали поначалу тайные вздохи сожаления, а вскоре совершенно покончили с благоговейным почтением, которое народ вначале испытывал к узурпатору. Совершенно ничего не замечая, Риенци по-прежнему полагал, что может себе позволить все, и решил нанести последний, сокрушительный удар по столпам римского нобилитета.

Под разными предлогами он пригласил к себе во дворец многих римских синьоров и велел их арестовать, окружив себя самого надежной охраной. Трибун боялся, что этот шаг вызовет возмущение в среде их сторонников, а потому пустили слух, что все задержанные — изменники родины, замышлявшие заговор против правительства. Народ собрался на Капитолии, куда привели и предполагаемых виновных. Стефано Колонна, всего лишь одна из сиятельных жертв, приготовленных для заклания узурпатором, приподнял за край полы одеяние трибуна и сказал: «Подобает ли простому платью пышный орнамент, народный трибун?» Смелость Колонны, гордость его взгляда и глухой ропот при словах этих, охвативший толпу, заставили Риенци побледнеть, ибо от природы он был довольно робок и легко терял самообладание. У трибуна не хватило сил продолжать, и он перенес дело на следующий день. Тогда в голове его созрел варварский план, он велел повсюду на Капитолии и на его ступенях расстелить красные и белые ковры — белые для того места, где заседал совет, красные — для того, где предстояло разыграться кровавой трагедии. Затем Риенци послал духовника каждому из заключенных и велел бить в капитолийские колокола. При этом роковом звуке синьоры поняли, что участь их предрешена, приговор вынесен, и приготовились к смерти.

Народ между тем исполнился жалости к узникам, шедшим на казнь, и не мог сдержать горя при одном только известии об участи, ожидавшей людей самого высокого ранга. Не слышалось привычных возгласов одобрения и рукоплесканий, какими обычно одобряли суровость трибуна при исполнении казней. Повсюду царило мрачное и зловещее молчание. Казалось, сочувствие к судьбе несчастных завладело сердцами собравшихся. Стоявшие ближе всех к Риенци, заметили это и указали ему на изменение настроений толпы. Воспользовавшись случаем, они стали молить его о милосердии к узникам и употребляли для этого самые мягкие и деликатные выражения, настойчиво указывая на серьезность назревающей угрозы.