Письма о русском экзистенциализме

Дорогой профессор! Вы, антропософ, не хуже моего знаете, что отнюдь не православие (даже не вызов в его адрес) определяет дух Серебряного века: антропософы Андрей Белый и М. Волошин православие попросту игнорировали. Примерно таким же был отрыв от иудейской традиции его отцов экзистенциалиста и богоискателя – абсурдиста Льва Шестова (впрочем, специальное исследование выявляет скрытое присутствие этой традиции в шестовском воззрении). При всем желании невозможно подверстать под церковное христианство философию Бахтина: спецификумом православия не являются ни ответственность и свобода личности, ни ее незавершимость и т. д. Бахтинский же апофеоз карнавальной оргийности, вместе с «веселой относительностью» всего и вся и мистикой «материально – телесного низа», перечеркивает жирной линией и самый витиеватый тезис о христианстве автора книги о Рабле. Но вот, как и в случае Шестова, в мысли Бахтина явственно слышны иудейские обертоны. Философ Бахтин – русский диалогист, однако вспомним, что философия диалога в ХХ веке была разработана именно правоверными иудеями, прежде всего М.Бубером. Диалогичность, понятно, восходит к библейскому диалогу человека с Богом. «Господи Боже спасения моего, во дни воззвах и в ночи пред Тобою», – молится великий экзистенциалист древнего мира, автор Псалтири царь Давид. «Слушай, Израиль!» – объявляет Свою волю Яхве устами пророков.

Но где иудейское влияние воспринял Бахтин? К религии евреев его семья причастна никак не была, чтó мне в частном разговоре сообщила дочь Матвея Кагана Ю.М. Каган. Ближайший друг Бахтина, иудей М.И. Каган, слушатель лекций Германа Когена, находился под сильным влиянием марбургского неокантианства и внес в бахтинский невельско-витебский кружок пафос мессианского будущего. Это настроение в кружке было принято заключать в тезис Когена: мир не дан, а задан. Понятно, что этот тезис – своеобразная альтернатива христианскому эсхатологизму – основной тенденции тогдашней мысли. Заданность мира создает бесконечную перспективу его временного становления. Одно из ключевых положений герменевтики Бахтина состоит в том, что в «большом времени» «у каждого смысла будет свой праздник возрождения», – ибо «нет ничего абсолютно мертвого»[198]. Для христианина восстание из мертвых означает великую онтологическую метаморфозу бытия – «времени уже не будет», будут «новое небо и новая земля» (Откр. 10, 6; 21,1). Для иудея же «малое» время переходит в «большое» неприметно, между ними нет определенной границы, и «абсолютное», подразумевающее приход Машиаха будущее также не предполагает трансцендентного разрыва. Вообще никакой платоновской трансцендентности, основополагающей для христианства, в иудаистски окрашенной философии нет: диалог с абсолютно трансцендентным Богом в ней странным образом ведется исключительно в земном плане. – И вот, мне думается, бахтинские концепты «большого времени» и «абсолютного будущего», уходящего в бесконечность «диалога по последним вопросам», – а также почти воинственный антиплатонизм и установка на десубстанциализацию личности вместе с прославлением родового бессмертия (в книге о Рабле) восходят как раз к идейной атмосфере кружка. Известно, что его члены исповедовали своеобразное иудео-христианство, отмечая совместно христианские и иудейские праздники. И вполне секулярная бахтинская философия, в которой несложно обнаружить именно иудео-христианские смыслы, занимает среди тогдашних воззрений место, понятно, уникальное!