Коврижка

Левополушарный я погрузился в автобус на семь часов пятьдесят пять минут, а правополушарный я — на одиннадцатичасовой. Конечно, это была галлюцинация, однако мне было неизвестно, в какой же автобус в действительности сел «Я». Маршрут, пункт назначения и внешний вид автобусов — все было одинаковое, однако мной овладело смутное чувство, что я и я больше не встретимся. Также мне было неизвестно, кто в своем кармане увез 39 долларов.

Го-о-о-о. В Эмпайр-стейт-билдинг оборвался лифт, я был внутри. Определенно, это была галлюцинация, ведь я ни разу не был в Нью-Йорке, тем не менее мне было до того жутко и страшно, что лучше бы я умер. Дзинь — падающий лифт, как заколдованный, сделал остановку на пятом этаже. Открыл двери, запустил людей, поехал на самый верх и… снова оборвался. И так снова и снова. Он непременно останавливался на пятом этаже, но я не мог выйти из лифта. Падение было вечным и неизменно ужасным.

И я увидел черного козла, стоящего на альпийском склоне. Как и ожидалось, он блеял — ме-ме-ме. «Осталось семь лет и два месяца» — такой заголовок был на газете, которую жевал козел. Левый я стал читать эту газету, а правый я начал пылко рассказывать козлу историю о геройском подвиге лейтенанта Кан Джэ Гу.

В море жили семь дельфинов.

Я был велосипедом.

Четыре-пять двадцать. Четыре-шесть-два двадцать четыре.

Когда ко мне возвращался рассудок, я лихорадочно искал способ избавления. Где-то пять минут я отхаркивал зеленую мокроту и пускал слюни. Я рассчитывал, что мой мучитель побрезгует и разомкнет хватку. Ви-ви-ви — я изо всех сил изображал породистую свинью, подхватившую холеру, но Хоган не выпустил меня. Все было тщетно. Внезапно мне пришла мысль, что такой брутальный мужчина, как Хоган, должен испытывать отвращение к гомосексуалистам. Кое-как вытянув занемевшую руку, я, представьте, начал усердно ласкать пенис Хогана. Я даже томно постанывал, но ни пенис, ни Хоган никак не отреагировали. Словно поникший пенис, в конце концов я опустил руки.

И я потерял сознание. Предполагаю, что мне являлись еще более мощные галлюцинации, но большую часть воспоминаний я безвозвратно утратил. Я даже не помню, сколько длился этот кошмарный хедлок. Так или иначе, на следующее утро… я был обнаружен дворником. Истекая слюной, с отсутствующим взглядом, я — говорят — потерянно сидел на скамейке и, как заведенный, бубнил себе под нос: «Я все расскажу маме». Я прошел через стыд, горечь и досаду, и больше мне не было ни стыдно, ни горько, ни досадно. Я не умер, я жив. Почему я должен стыдиться, горевать и досадовать?