Железный начдив Азин. Между красными и белыми

Отчаявшись удержать фронт, белогвардейцы срывали злость и ненависть к красным на мирном населении.

«Чистополь, Елабуга, Челны и Сарапуль – все эти местечки залиты кровью, скромные сёла вписаны в историю революции жгучими знаками, – писала Лариса Рейснер. – В одном месте сбрасывали в Каму жён и детей красноармейцев и даже грудных пискунов не пощадили. В другом – на дороге до сих пор алеют запекшиеся лужи, и вокруг них великолепный румянец осенних клёнов кажется следом избиения»[154].

Но «красных» было слишком много – в городах, сёлах и деревнях. Расстреливать каждого второго было бы безумием, а арестных подвалов явно не хватало: при «освобождении» территорий белыми все каталажки и лабазы быстро переполнялись арестованными и пленными. Именно тогда в чью-то буйную головушку пришла идея поместить классовых врагов и прочих подозрительных в речные баржи, которые люди тут же окрестили «баржами смерти». Осенью 1918 года слух обывателей будоражили рассказы о баржах-тюрьмах, которые появились в Воткинске, Сарапуле, а также на заводском пруду Ижевска.

Так, после вхождения Народной армии в Сарапул повстанцы захватили много пленных; в городе начались жестокие расправы. В кровавом молохе оказались не только советские и партийные работники, но и бывшие милиционеры, женщины, подростки и заложники. Казалось, череде самосудов не будет конца. Склад сарапульского винного завода (приспособленный под тюрьму ещё большевиками) был переполнен сотнями людей. Ежедневные расстрелы не помогали: вместо расстрелянных приводились новые узники. В октябре ситуация для заключённых ещё более ухудшилась: к городу подступали отряды Азина.

Именно в те дни кто-то предложил арестованных из местной тюрьмы поместить на большую баржу и отправить её вверх по Каме. Так и сделали. Переполненную людьми «баржу смерти» на буксире тянули до пристани Гольяны, где поставили на прикол. Условия содержания узников (свыше 600 человек) были ужасающими. На дне баржи плескалась вода, людей почти не кормили.

Из воспоминаний бывшего узника «баржи смерти» У. Манохина: «В течение 16–17 суток нам выдавали только по фунту хлеба в день и больше ничего, кроме холодной камской воды. Голод, холод, сырость и темнота губительно действовали на организм. Люди слабели, некоторые уже не могли двигаться. Я не могу забыть картину, когда изнемогающие от голода товарищи протягивали свои исхудалые руки к люку, где торчали любопытные физиономии белогвардейцев из караула. Ради потехи палачи бросали вниз корки хлеба и со злобным смехом наблюдали, как голодные люди собирали в темноте брошенные куски. Многие мои товарищи тяжело заболели. Мы просили взять их на берег и поместить в лучшие условия. Тюремщики согласились и даже предложили нам выделить для больных сопровождающего. Быть сопровождающим вызвался Анатолий Зылев – крепко сложенный, молодой, энергичный товарищ. Отъезжающих посадили в лодку, а через несколько минут мы услышали отчаянные крики: «Спасите!» Палачи, посадив больных в лодку и отплыв от баржи, добивали больных и бросали трупы в Каму»[155].