Чтецы [litres]

Мы ездили на машине в основном молча, за день могли не сказать ни одного слова. Это потому, что там не хватает кислорода. Но такое молчание – вещь очень мощная. Потом я переписал сценарий, сильно сократив текст, – и те реплики, что остались, бьют прямо в сердце.

Дун Цин: Съемки продолжались в общей сложности около восьми месяцев. Невозможно себе представить, как большой съемочной группе удалось так долго прожить в высокогорном заповеднике…

Лу Чуань: Мы не все восемь месяцев жили в горах. Мы попеременно находились то в Юйшу, то в Голмо, то в Лэнху – перемещались в окрестностях заповедника, как партизанский отряд. Отсняли, что могли, за два месяца – и половины группы уже нет: кого-то срочно пришлось буквально спасать от горной болезни – было несколько довольно тяжелых случаев, например, отек легких. Таких сразу отправляли обратно в Пекин. У меня тогда было ощущение, что взяться снимать такой фильм можно было только по незнанию – как говорится, «новорожденный теленок не боится тигра» … Вроде как без мозгов…

Дун Цин: То есть ты рассуждал так: кто бы ни ушел, а я буду снимать до последнего, даже если останусь совсем один, верно?

Лу Чуань: Просто не думали о последствиях. А ведь это на самом деле было очень опасно. Собственно, мне хотелось вызвать у зрителя не слезы, а ощущение боли в сердце, какое-то колоссальное впечатление. За время съемок я плакал один раз. Тогда Ван Чжунлэй, мой продюсер, и еще мой исполнительный продюсер и режиссер Хэ Пин, продюсер Ду Ян и наш американский партнер Алекс Граф приехали ко мне в заповедник Кукушили. За обедом я им сказал, чтобы они не уезжали, а пожили здесь, но они уперлись – во что бы то ни стало им надо было успеть этим же вечером вернуться в Синин. Я просил: нет, так нельзя, никто не ездит по дороге Тибет – Цинхай ночью, это очень опасно! На поезд к этому времени они уже опоздали, а следующий был только утром.

Но они всё равно хотели ехать и в результате попали в аварию. Об этом нам сообщили в три часа ночи, добавив, что неизвестно, остался ли кто жив. Мы тут же собрались и выехали через Голмо на Дулань. Ехали всю ночь, уже стало светать, когда добрались до места. Повсюду обломки разбитой машины. Потом Чжунлэй сказал: «Пойдем к Алексу, он на заднем дворе, он ушел». Я спрашиваю: «Что значит ушел?» Потом увидел и зарыдал в голос. Он лежал на носилках такой одинокий, вокруг стояли четверо в белых халатах, а он лежал лицом к небу, словно спал, словно живой, словно вот-вот проснется. А за день до этого мы с ним обнимались… Чжунлэй тогда сказал мне: «Чуань, твоя самая главная задача – вернуться и отснять фильм до конца». По дороге обратно я подумал: мне обязательно надо привезти в Пекин и передать зрителям то, что я почувствовал в Кукушили – ощущение хрупкости и слабости живого, ничтожности человека по сравнению с природой, ее бескрайней широтой; передать свое понимание того, что такое жизнь и как нам надо ее беречь.