Вожделение

Лёва едет, не вынимая, сигареты изо рта, кончик тлеет, и пепел сыпется ему на модные джинсы, но он этого не замечает точно.

Когда мы останавливаемся возле моего дома, я вздыхаю облегченно. Наконец-то.

— Посиди со мной, — просит Лёва. Я уже держусь за дверь автомобиля, готовая быстрее выйти, но покорно вздыхаю и остаюсь.

— Я бы мог стать отцом, — начинает он и замолкает. Потому что одно дело — примерять эту роль на себя, когда случилось все так трагично. И другое — стать отцом на самом деле.

— Не стал бы, — вздыхаю я. — Лера бы аборт сделала, твои родители бы откупились. А ты бы жил как раньше, поплевывая на всех свысока.

По его лицу тень бежит, мои слова неприятны, но правдивы до последней буквы. И я, и Лева это знают.

— Ее убил кто-то из наших.

Разговор без начала и без конца, тема, которую мы гоняяем по кругу, едва только видимся. Но самое страшное то, что за последний месяц с каждым из четверых я говорила наедине, и каждый подозревал всех остальных, стараясь обелить себя.

— Это не я, — торопливо добавляет, и смотрит на меня выжидательно.

— Я знаю, — киваю и тут же в досаде прикусываю язык. Приходится спешно добавить, — я верю тебе, ты бы не смог.

Это и вправду не Лёва. Единственное его приглашение — незащищённый секс, и Лера не первая девочка, залетевшая от него.

Нравится ему без резинки. Глупо, заразно, но — не криминально.

— Может, это Тёмыч? Он с ней той ночью… Или Ромка.

— Или Серёга, — добавляю, — или я.

А может, просто кто-то другой, территория не была закрытой, она могла встретить кого-то ночью, выйдя из палатки.

— Ну да, ну да, — кивает нервно Лева. — Ладно, мне ехать надо. Пока.

Я понимаю плечами, перемены в его поведении в последнее время уже не удивляют, и мне кажется, он подсел на что-то запрещённое. За руку не ловила, чтобы утверждать точно, но вот этот бегающий взгляд, рассеянность излишняя, так несвойственная ему, заставляют задуматься. Я подхватываю сумку и выхожу из авто, Лёва тут же срывается, уезжаю из двора, под неодобрительные взгляды соседских бабушек, что стоят под козырьком подъезда.

Темнеет уже, и моросит: осень ещё не вступила в свои права, но лето уже кончилось.

Я делаю несколько шагов, когда меня окликают вдруг:

— Ангелин!

Темная фигура, лицо прячется под козырьком кепки, поверх натянут капюшон толстовки. Я стою, не двигаясь с места, надо мной фонарь светит, и покидать защитный круг света не хочется. Чуть кошусь на бабушек: те за мной следят, переговариваясь, а значит, не так страшно.