Мокрый не боится дождя

— Завтра у нас конкурс «Мистер отеля». Поможете?

— Ради вас мы готовы и в мистеры податься! — восклицает господин с нахлобученной на череп панамой, приходящийся мужем этой дюймовочке с вечными тюрбанами.

— Присаживайтесь, Риточка! — её постоянный партнёр по танцам поднимается с диванчика. — Да вы дрожите. Вам холодно?

— Немного не по себе.

Рита обхватила себя руками, как будто вышедший из холодной воды пловец.

Садового накрывает волна желания — заключить это такое близкое и такое недоступное тело в кольцо объятия. Чтобы справиться с порывом, он сочувственно интересуется:

— Сколько остаётся до конца твоего контракта?

— Четыре месяца.

— Не так уж много.

— Если учесть, что где-то убийца… Всё может кончиться фатально.

— Ты кого-нибудь подозреваешь? — вклинивается в разговор Белозерцев.

— Не знаю… — девушка говорит тихо, почти без выражения, но все ощущают: за её словами-бездна отчаяния.

— Но каков мотив? — подаёт голос Садовой.

— В ряде случаев это не самое главное. Женщину могут убить по разным причинам. Некоторые не осознаются даже самим убийцей, — медленно, со значением произносит Белозерцев.

— А что вы, профессор, думаете о последней жертве? — огорошивает вопросом Дания Рафаэлевна, чью лёгкую поступь никто не уловил.

— Она отличается от первой, — с расстановкой, словно боясь сболтнуть лишнее, произносит профессор. — Обезоруживающе откровенная. И после приличествующего вздоха: — Как говорят арабы, да смилуется над ней Аллах!

— Как и первая жертва, она русскоязычная, — отмечает Дания Рафаэлевна.

— Но есть одна деталь. Она сменила веру, — вставляет её супруг.

— Я приведу лишь слова легендарного британского путешественника и военного Томаса Лоуреанса, более известного как Лоуреанс Аравийский, — неспешно, с достоинством произносит Садовой, — «Для того, чтобы принять ислам, нужна атрофия психики, готовность жить на правах муравья или пчелы, не имеющих своей воли и своего личного облика».

— Вот её и раздавили. Как насекомое.

Последовало секундное замешательство. Слова девушки-аниматора звучат чересчур зловеще и не вяжутся с прежней искромётностью массовика-затейника. Впрочем, в угнетающей атмосфере хамсина и общей возбуждённости это воспринято с пониманием.

В это время за соседним столиком расположилось семейство итальянки, прогуливавшейся в ту ночь, когда Белозерцев обнаружил труп.

— А ты не находишь, что их старший напоминает покойного Каддафи в молодости? — Павел Петрович поводит бровями в сторону подростка.

— Что-то есть…

— Да не что-то! А одно лицо.

— Т-ш-ш! Мамаша смотрит! — осадил друга Садовой.

Рита разомкнула кольцо собственных рук и обратилась лицом к итальянской семье. Мамаша, видимо, ощутила это повышенное внимание к своей персоне, и стала проявлять признаки нетерпения. Рита одарила её извиняющейся улыбкой, после чего поднялась с места. Профессор, дотоле сидевший с полурастерянным-полувиноватым выражением, встрепенулся: