Ловушка для княгини

— Это ж та, что клюкой Сулену зарубила, — тоже узнала и испуганно прижалась к мачехе Прасковья.

— Не бойся, — погладила ее по голове Настасья, — это не она их, пойдем греться.

— Милости просим, хозяюшка, заждались, — услужливо поклонилась старуха. — Чего ж так долго? — с упреком бросила она Кряжу.

— Дурень Микула влез, поучить пришлось, — хрипло прошипел гридень.

В избе было жарко натоплено, на столе гостей ждали крынки с простоквашей и караваи теплого хлеба. Оголодавшие дети жадно накинулись на еду, княгиня с гриднем ели неспешно, не теряя достоинства. Притихшему в углу Боряте тоже Горчиха преподнесла кусок, тот было хотел как Прасковья торопливо набить рот, но подражая Кряжу, стал медленно жевать, оглаживая хлеб голодными глазами.

— Переждем здесь немного, а как за полночь крепко перевалит, уйдем, — сообщил Кряж.

— Хозяюшку не застуди, — хлопотала Горчиха, расстилая на лавках мягкие овчины, — встретят ли?

— Встретят, — прохрипел гридень.

Настасье очень хотелось узнать, кто встретит, к кому в руки она попала, почему немой заговорил, но при Боряте расспрашивать она опасалась. Помогла сама Горчиха:

— Не обессудь, соколик, — обратилась она к кметю, — но места в избе тебе нет, на сеновал ночевать тебя провожу.

Борята, не споря, послушно поплелся за ней.

— А если он сейчас к Ермиле побежит да нас выдаст? — опасливо посмотрела ему вслед Настасья.

— Что ж он себе враг? Уж он понял, что в живых его оставлять и не собирались, — равнодушно откинулся на лавке Кряж.

Его уверенность передалась и Настасье, она тоже, накрыв сонных детей овчинами, расслабленно протянула руки к очагу.

— Скажи, как ты уходил, Домогост с бабами были живы? — задумчиво спросила она.

— Этот старый пень не так просто сковырнуть, — усмехнулся Кряж, — велел челядинам самим ворота своих хоромов для разграбления открыть. Так большая часть посадских туда за добычей и побежала, княжий терем отстояли.

— Так нам тогда возвращаться можно? — робко спросила Настасья.

— Кабы у Домогоста еще с десяток имений было бы, так можно было бы и вернуться, а так из града уходить нужно, пока, светлейшая, твой муж не объявится.

— Мой муж?! Не хозяин?! — обомлела Настасья, внимательно разглядывая великана.

— Я Всеволоду верой и правдой служил, — прохрипел Кряж, — но, если надо выбирать между князем Дмитровским и дочерью госпожи, я выберу дочь.

Большой сорокалетний дядька, с обветренным, изрезанным ранними морщинами лицом, отражающим кличку, кто он?

— И кто у тебя госпожа? — осторожно спросила Настасья. — Матушка Елена?

— Матушка Иулиания, — проскрипел Кряж, заставляя сердце княгини биться чаще, — княгини Улиты я холоп.

Настасья потеряла дар речи. Как мать-покойница могла протянуть ей руку из далекого прошлого и выволочь из страшной передряги? Откуда она могла знать, что ее дочери через столько лет именно в этом граде понадобится помощь? Ведь гридень Кряж, это Настасья знала точно, уж много лет служил при Всеволоде и совсем не холопом, а нарочитым мужем в ближнем круге охраны.