Теперь всё можно рассказать. По приказу Коминтерна

Кстати, сейчас на дворе уже 9 мая.

Послезавтра будет пять месяцев как я сижу в своей домашней тюрьме.

Погодка-то на улице хоть куда! Из-за прозрачных облаков светит яркое и приветливое, но ещё не такое утомительно жаркое весеннее солнце. По рано покрывшимся богатой изумрудной листвой веткам весело прыгают, распевая свои песенки, беззаботные пичуги. Дует прохладный ветерок, а снизу поднимается густой и влажный аромат расцветающих под моим окном кустов черёмухи и сирени.

Под моими окнами толстые рыжие коты лежат на водопроводных люках, греясь в первых тёплых лучах ещё бледного весеннего солнца. Чуть дальше пятиэтажки по самые крыши утопают в кронах раскидистых деревьев, а за ними нагревает солнце ржавые металлические стены пустых ангаров покинутого трубного завода. А вдалеке огромным хрустальным айсбергом выходит в едва различимом мареве хрустальная глыба Москва-Сити. Откуда-то издалека доносится тихая музыка.

Красота! Я счастлив!

Однако вернёмся к делу.

Своим постоянным курением отец заставил меня возненавидеть и это занятие, и заодно с ним самих курильщиков.

Понятно, конечно, что и курильщик может быть очень даже неплохим человеком. Но вонять-то от этого он не перестанет. А вонючих людей я не люблю. Однако мой отец всегда отличался не только пристрастием к табаку. Он ещё и выпить не дурак.

За это ему тоже огромное спасибо.

Так он с детства привил мне стойкую ненависть ко всякому алкоголю, и я благодаря его примеру с детства дал себе клятву никогда не пить вина и не курить. И эту клятву я ни разу в жизни не нарушил.

Папа мой, надо сказать, никогда не напивался, что называется, до скотского состояния. Он просто сидел себе в туалете и лениво потягивал виски с колой. Но мне и этого хватило.

Отвратительное зрелище.

Ненавижу пьющих людей. Они все уроды и сволочи. Хороший человек к этой дряни и не притронется.

Так, с этим ясно.

Отец на всю жизнь мне преподал урок трезвости.

А ещё он привил мне ненависть к жратве, всяческим застольям и задушевным разговорам.

Он ведь вырос на Кавказе.

Проклятый Кавказ!

Из-за него меня в детстве часами заставляли сидеть за семейным столом, только и повторяя, как мантру, что это-де традиция такая, а традиции надо уважать.

Мне такие «традиции» были непонятны и совершенно чужды.

Однако отец всё же не оставлял настойчивых попыток приобщить меня к ценностям семьи. Этим он в конце концов заставил меня окончательно возненавидеть еду как таковую и начать презирать самого себя за то, что ем.

Потом, когда он понял, что ничего не выйдет, эти попытки были оставлены.

Но дело уже было готово!

Еду и процесс её поглощения я ненавижу всем сердцем.

Даже тогда, в двенадцать лет, когда я обжирался чуть ли не до потери сознания, эта ненависть была во мне жива. В минуты такого чревоугодия она просто принимала форму ненависти к самому себе.

Я жрал и ненавидел себя за то, что жрал.

Вот как-то так.

Короче, в итоге я стал смотреть на еду в лучшем случае как на необходимое зло, без которого человек не может жить, в худшем – как на источник всякого греха. Но уж ни в коем случае как на повод собраться всей семьёй и потрепаться ни о чём.

Вот, собственно, всё, чему научил меня отец: ненавидеть табак, алкоголь и еду. Больше он мне ничем не запомнился и на моё воспитание ничем другим кардинально не повлиял.

В том же самом шестом классе, правда, он запихнул-таки меня на плавание, но из этой его дурацкой затеи ничего в итоге не вышло.

Но об этом позже.

А сейчас вернёмся к делу.

Итак, родители о моей насыщенной школьной жизни ничегошеньки не знали. И это было ой как хорошо.

Узнай они обо всём тогда – скандал был бы жуткий. Отец бы точно меня выпорол. Из школы бы меня, понятное дело, забрали и запихнули бы в какой-нибудь физико-математический концлагерь, где я бы спятил от ужаса и повесился прямо в туалете или раздевалке.

Мать бы умерла от горя, а отец спился.

Словом, хорошо, что родители ничего не знали о моих приключениях в 737-й и представляли себе мою жизнь там в абстрактных формах некой фантасмагорической идиллии «счастливого и безоблачного советского детства».

Короче, представлялся им, наверное, какой-нибудь «Ералаш», в то время как на самом деле моя жизнь походила на нечто среднее между «Греческой смоковницей» и «Однажды в Америке».

Да, моя жизнь шла своим чередом, а родительская – своим. Они с того времени пересекались всё реже и реже. Я стремительно отдалялся от своей семьи в культурном (но не экономическом!) отношении. Между нами то ли ширилась пропасть, то ли росла вверх стена. В конечном итоге это приведёт к тому, что мы станем смотреть друг на друга как на инопланетян. Но тогда до этого было ещё далеко…

Но только не думайте, что я рос в полной бесконтрольности. Это было совсем не так.

О многих вещах родители если и не знали, то уж во всяком случае догадывались. Скрыть, к примеру, мои наркотические опыты было просто невозможно, хотя дед и покрывал меня изо всех сил.

Знали родители и о том, что я балуюсь экстремистской литературой.

Всё это им было известно, но лишь в общих чертах.

Так, они знали, что я читал «Mein Kampf» Гитлера, но им в страшном сне не могли присниться те жуткие, полные ненависти речи, какие я толкал на истории с ничуть не молчаливого одобрения учителя. То же самое было во всём.