Стефан в гостях у ведьмы

Стефан не дослушал и бросился к тайнику, винтовая лестница показалась бесконечной, дверь с каким-то особенно протяжным стоном распахнулась. Маричка сидела за пяльцами, в ее проворных руках бегала серебряная игла. Весь облик жены был таким домашним и безмятежным, что волнение немного отпустило. Стефан стоял и не знал, что сказать: «Вот и я», «Я вернулся», «Здравствуй»? А Маричка, оторвавшись от вышивания, смотрела на него синими очами и ждала. Не так он представлял их встречу, виделось, что она вскочит с места, взвизгнет от радости, бросится ему на шею, зацелует. А она сидит прекрасной статуей и только смотрит. Может обиделась, что бросил одну, не смог защитить и чужие, а не его, руки отбили ее у Вепря?

— Ты испугалась? Он тебя обидел? — виновато проговорил Стефан, делая к ней несмелый шаг.

— Нет, все хорошо, — с каким-то вызовом проговорила Маричка.

— А что тогда?

— А ты мне своих стихов так и не прочел, — печально проговорила она, и в небесных очах отразилось столько боли.

Стефан понял — ей все известно, Мария знает, что он ее обманул. Правда всплыла, а его не было рядом.

— А лебеди не могут в одиночку, — с надрывом начал читать поэт, — им видно воли мало без любви. Обиды опаляют наши перья, прости, любимая, и вновь со мной лети, — кажется, в поэме была другая строка, но эта сейчас больше подходила.

Стефан приблизился и обнял жену за плечи, она вздрогнула, порывисто поднялась, как бы случайно стряхивая его ладони:

— Ты, наверное, голоден. Я прикажу готовить обед, — с излишней суетливостью заспешила Маричка к двери, но Стефан поймал невесомую руку, притянул жену к себе, коснулся губами ее пересохших губ. Она не ответила на поцелуй, где та нежная и страстная Маричка, с которой он расставался лишь пару недель назад, о которой грезил наяву, томясь в разлуке? В его объятьях чужая, очень красивая, но чужая женщина, обжигающая своей холодностью. Надо сейчас оправдаться, объяснить ей, что он не мог иначе, что сделал все, что было в его силах, и если в чем-то и ошибся, то не по злой воле, а только, чтобы быть с ней. А еще о том, что глупо лелеять месть, когда все давно поросло травой, да и есть ли повод мстить, если вину определила всего лишь одна выжившая из ума старуха? Так нельзя! Все это Стефан хотел прокричать в такое любимое лицо… Но обида накрыла его с головой, разжигая изнутри огонь злости: «Вот так, значит: если королевич, то уже не нужны: ни мои объятья, ни мои поцелуи, ни я сам».