Пять дней отдыха. Соловьи [Повесть, роман]

— Эй, входите!

Вошел. В большой светлой комнате, где все белым-бело — и скатерть на столе, и стены, и разные занавесочки, накидочки, покрывала на кровати, и даже книжный шкаф, — ни души. Нинка, наверное, была в чулане — так называли шанашские огородку за печкой, где шла у хозяек стряпня. Нинка шумно плескалась там и спросила:

— Ты, Шишечка?

— Я… за книгой, — ответил он несмело.

— Проходи, садись. Я сейчас быстренько.

Стараясь ступать по половикам осторожно, чтобы не наследить, Шишкин двинулся к столу. И когда садился, вдруг увидел Нинку. Она стояла в чулане над тазом и мыла голову, распустив свои темные волосы. Была она в одних трусиках, по покатым плечам тянулись струйки воды. Нинка отжимала волосы, и, когда опускала вниз руки, становились видны ее белые груди. Шишкину стало жарко. Он хотел отвернуться или уйти, но не мог и все смотрел, как она моется. А Нинка отжала волосы, закинула их обеими руками к затылку, и тут черные глаза ее стрельнули по лицу Шишкина.

— Ты что смотришь, окаянный! — вскрикнула она, прижав локти к груди.

Шишкин сидел красный до слез и ничего не мог ответить. Нинка нырнула за печку.

— Я сейчас, ты обожди!

И через какое-то мгновение снова показалась в цветастом платье. Лицо у нее было строгое, а в глазах — почти откровенная усмешка.

— Тебе книгу? — спросила она.

Но Шишкин больше не мог выдержать. Он вскочил и, обронив стул, ринулся к дверям. Ему показалось, что Нинка даже хихикнула, и это еще больше подстегнуло его. Он пробежал улицей, выскочил на большак и летел по нему, пока не задохнулся.

Домой он возвращался, зло думая: «Дура! Обыкновенная дура!»

Но оказалось — от всего того, что случилось, не так-то легко отделаться. Достаточно было ему лечь в постель, как он снова увидел Нинку обнаженной. Он сердился на себя, несколько раз вставал, пил, черпая кружкой из ведра холодную воду. Но едва голова касалась подушки, как все начиналось сначала.

Утром, вконец измучившись, Шишкин решил, что в школу не пойдет, скажется больным. Он не мог представить, как еще раз увидит Нинку. Но под конец не выдержал, побежал на уроки, чуть не опоздав к звонку.

Нинка подошла на перемене, протянула ему книгу:

— Ты забыл.

Сказала она это просто, без вчерашней усмешки. Шишкин растерялся и вежливо ответил:

— Спасибо.

С того дня на всех уроках он не спускал глаз с Нинки. Ему не хотелось этого. Казалось, все замечают, как он смотрит на нее, старался сидеть смирно, но даже щекой чувствовал, что вот она сидит слева от него через ряд. Не выдерживал, косился в ее сторону и видел смуглое лицо, волосики над губой. А по ночам опять ворочался в томительной бессоннице.

Она сама подошла к нему в школе и спросила:

— Коля, у вас лодку покрасили?

Лодку у них покрасили, но ей надо было еще полежать на берегу дня два.

— Покатал бы вечером, — сказала Нинка.

Шишкин подумал, что лодку надо будет уводить тайно. А он побаивался отца. Был отец угрюм, носил бороду, как и многие из охотников и рыбаков в колхозе. Добрел лишь, когда выпьет. Шишкин знал, что отец хоть и низкоросл, но рука у него тяжелая. Наставлений отец не любил, а за проказы сразу давал по уху — и на том делу конец. Подумав обо всем этом, Шишкин ответил: