Действительно ли была та гора?

Сестра Чон Гынсуг убеждала меня медленно, подбирая правильные слова.

— Да, сестра, вы правы, но я уже испытывала такие трудности раньше. Если получится, можно ведь, выбрав другой город, продать вещи и жить в лучших условиях, чем здесь… Почему я должна все это терпеть? Я больше не вынесу… Конечно, мои желания заслуживают небесной кары. Вам, сестра, не обязательно знать, почему я так говорю, — смутившись от ее слов, я бормотала какую-то невнятицу.

В тот день она взяла меня с собой в город Онян. Мы осмотрели рынок, искупались в реке, над которой клубился пар, ухитрились даже постирать кое-какие вещи. После этого, сев на корточки под палящими лучами солнца на углу рынка, мы принялись за сусубукуми[60]. Начинка из красной фасоли, обильно посыпанная сахарином, была настолько сладкой, что таяла на языке. Из-за палящего солнца и жара, исходящего от металла жаровни, мы обливались потом, казалось, наши тела плавились и утекали в землю. Что удивительно, вкус сусубукуми и страдание от жары ощущались отдельно, это были словно два рельса железной дороги, не пересекающиеся друг с другом. За сусубукуми заплатила сестра. Судя по толщине кошелька, денег у нее было намного больше, чем у меня. Я завидовала, и мне казалось, что ее великодушие и уравновешенность служили доказательством ее богатства. Еще в начале пути, в городе Сувон, говоря, что в долгую дорогу надо взять что-то сладкое, она купила много ёси[61] и разделила ее между всеми членами отряда. Впрочем, она была, вероятно, права, потому что на обочинах дорог, по которым шли беженцы, больше всего было торговцев ёси. Сестра помогала многим, но чаще всего приходила на помощь мне. И хотя я никогда и ничем ее не отблагодарила, из-за своего глупого самолюбия я считала ее ужасно жадной, поэтому не стеснялась платить ей черной неблагодарностью.

Начальник отдела по общим вопросам появился еще до того, как закончились деньги за еду и ночлег. Как же мы были рады его видеть! Деньги, заплаченные хозяину дома, подходили к концу, и мы начали тревожиться. Он безразличным голосом сказал, что, кажется, кризис миновал: Сеул не отдали, можно было не эвакуироваться. Затем он сказал, что, оставив в эвакуации немного полицейских, члены правительства и остальные полицейские, необходимые для работы, возвращаются в Сеул. Но переправляться в город без документов по-прежнему нельзя. Еще он сказал, что за это время система переправы усовершенствовалась и стала доступнее, но на южном берегу берега реки Ханган беженцам все равно снова приходится сталкиваться с дикой суетой.

Это были первые за долгое время новости о делах вне нашего городка. Как же можно было сообщать их таким безразличным голосом?! Мне хотелось броситься на начальника и разорвать его широкие плоские губы. Конечно, эти новости нам должен был сообщить кто-то, кто стоял бы намного выше рангом. Например, человек, занимающий высокий пост, решающий нашу судьбу. Знает ли такой человек, что существует эвакуация, в которую отправляются, невзирая на грозящую смерть, как, например, мой брат? С другой стороны, мы заслужили такое обращение. В то время как тысячи молодых людей не жалеют своих жизней ради защиты родины, существо, которое выбирает эвакуацию, чтобы вырваться из лап смерти, выглядит, наверное, не лучше червяка.