Кублерос

4.

Прошла неделя, или месяц. Может быть, год. Нет здесь понятий «день» и «ночь», а значит, что и нечему объединяться в недели и месяцы, и не из чего лепить годы.

Странно, что она не умерла от голода или жажды. Но организм ничего не тратил, и почти ничего не потреблял. Все усилия: и тела, и сознания, уходили только на одно – поддержание тепла. А для этого требовалось двигаться как можно меньше, и просто сохранять и поддерживать свой островок тепла и сухости, посреди сырости и холода – там, вне теплого одеяла.

Но однажды она вдруг почувствовала, что стало теплее. Это тепло было даже сильнее того, что ей удалось сохранить здесь, под грубым куском шерсти. Она высунула руку. Не холодно. И даже кусок хлеба, на который тут же наткнулась ее рука, был не замерзший, и даже нагретый. Скинув ткань, она вылезла, и зажмурилась от яркого света, бьющего, казалось, со всех сторон.

Глаза привыкали долго. Она успела, все так же крепко жмурясь, съесть еще три куска хлеба, нашарить и выжать несколько губок. Тело, порядком затекшее, ныло от движения, от которого успело отвыкнуть.

Она огляделась. Кругом лежали плесневелые куски хлеба и высохшие губки – которые все это время сбрасывались сверху. Попыталась сосчитать их, но тут же сбилась со счету.

Сверху послышался уже знакомый шорох. А потом сетку с ямы просто полностью сорвали, пустив внутрь теплые солнечные лучи. И в яму спустили веревку. А по ней спустился человек.

– Ни о чем не думай и ничего не бойся. Сейчас мы уедем отсюда.

Не обращая внимания на хрустящие под ногами сухари, подошел, потом нежно взял за плечи, поднял.