Вечером 8 июля 1815 года Людовик XVIII водворяется в Тюильри. Префект Шаброль, встретивший христианнейшего короля у городской заставы, произносит прочувствованную речь: «Сто дней, — говорит он, — прошло с тех пор, как ваше величество, провожаемый слезами и рыданиями народа, покинул столицу». Бурбоны во второй раз возвращаются на престол, а Фуше в пятый раз становится министром полиции. Старый «цареубийца» как к себе домой является во дворец и, кажется, не испытывает ни малейшего неудобства, очутившись в толпе шуанов, эмигрантов, ветеранов легитимизма. «Мужественная» готовность Фуше стать на сторону победителей сразу же получает самую лестную оценку. «Милостивый государь, — говорит, обращаясь к нему, брат короля, — вы видите, насколько я счастлив, насколько доволен; вступление (в Париж) было восхитительно и этим мы обязаны, по большей части, вам»{846}.
Вначале судьба как будто благоприятствует герцогу Отрантскому. Аристократы из Сен-Жерменского предместья, вроде принцессы де Водемон, отношения которой с Фуше, как уверяет мадам де Шатене, были в «высшей степени близкими»{847}, маркизы де Кюстин, графини де Нарбонн, осыпают похвалами «виновника» счастливого возвращения обожаемого монарха. Престарелый бальи де Крюссоль, больший роялист, чем сам король, в разговоре с графом Беньо заявляет: «Фуше спас всех нас после отъезда короля… и, кроме того, кто во Франции является врагом королевской фамилии? Якобинцы… а он (Фуше) держит их в своем кулаке. Теперь, когда он на стороне короля, мы можем спать спокойно…»{848}. «…Весь цвет Сен-Жерменского предместья: верующие и безбожники, герои и преступники, роялисты и революционеры, чужеземцы и французы — все без исключения тревожились об участи Фуше; все кричали в один голос: «Без Фуше король не будет знать покоя, без Фуше Франция погибнет; он уже столько сделал для спасения отечества, он один в силах довершить начатое». Из всех аристократок горячее всех отстаивала достоинства Фуше старшая герцогиня де Дюрас…Бонапарт нагнал на людей робкого десятка такого страха, что они приняли лионского убийцу за Тита[100]. Завсегдатаи салонов Сен-Жерменского предместья более трех месяцев величали меня несчастливцем, — пишет Шатобриан, — за то, что я не одобрял назначения любезных им министров. Эти несчастные раболепствовали перед выскочками; хвастаясь древностью своего рода, ненавистью к революционерам, неколебимостью своих принципов и своей нерушимой верностью, они обожали Фуше!»{849}. Но великосветские приятели и приятельницы — не единственная опора герцога Отрантского. Кроме поддержки со стороны обитателей Сен-Жерменского предместья, Фуше располагает куда более сильной поддержкой — поддержкой Веллингтона. «Фуше, — писал Бурьенн, — …был творение Веллингтона»{850}. Это мнение подтверждает, между прочим, и Паскье, который в своих воспоминаниях приводит фразу, сказанную по поводу герцога Отрантского герцогом Веллингтоном: «Это единственный человек, который может обеспечить покорность столицы, а следовательно, и всей Франции». Веллингтон лично убеждает короля «допустить его (Фуше) в совет»{851}. По его протекции Жозеф, действительно, попадает в Королевский совет. Но, помимо восторгов аристократических друзей, помимо могущественного покровительства «железного герцога», среди причин возвышения герцога Отрантского в 1815 году есть еще одна, отмеченная Бурьенном: «Фуше, — пишет он, — так благородно (!) служил в стодневное правление Бонапарте, что надо было наградить его службу»{852}.
Фуше в эпоху реставрации
По мнению Моле, секрет политической непотопляемости Фуше в первые недели Второй реставрации состоял в том, что он сумел убедить в своей незаменимости как роялистов, так и революционеров. «Роялисты, — пишет Моле, — опасались резни в случае, если он не будет присматривать за их врагами, революционеры искали его покровительства против растущей реакции…»{853}.
Раздраженные позорной эмиграцией в Гент, Бурбоны являются во Францию пылая жаждой мести. Лишь только они появляются во дворце, все гарантии, на которых настаивал Фуше, забыты. По стране прокатывается волна «белого» террора, «грозившая смести на своем пути все, что ей противостоит». Его превосходительству господину Жозефу Фуше поручают составить списки противников режима. «Мы должны довериться герцогу Отрантскому, — с язвительной усмешкой замечает Талейран, — …он не забудет ни одного из своих друзей, составляя список»{854}. 24 июля Фуше покорно составляет список, не забыв включить туда своего ближайшего помощника Реаля, с которым он был неразлучен с начала Революции{855}. Список, составленный герцогом Отрантским, устрашающе велик: в него входит от 100 до 300 фамилий{856}. Лавалетт в своих мемуарах называет даже цифру 2 тыс. человек{857}. Реакция нарастает и, как прожорливый Молох, требует все новых и новых жертв, «страсть к проскрипциям, — вспоминал Фуше, — овладела всей… роялистской партией…»{858}. Услужливость Фуше не спасает его от ненависти ультрароялистов (кстати, само слово «ультрароялисты» — изобретение герцога Отрантского{859}). Сам король с трудом переносит присутствие этого «гибельного человека»{860} в своем окружении. Вокруг Фуше постепенно обоазуется вакуум. Один из тайных королевских агентов, «присматривавших» за министром полиции, сообщал своему начальству: «Герцог (Отрантский) кажется спокойным и подчас даже веселым, но вся эта веселость — напускная, и те, которые могут наблюдать его дома, никогда не видели его столь печальным и озабоченным». Чуть ли не единственный человек, склонный высоко оценивать достоинства Жозефа Фуше — Тибодо, замечает по поводу герцога Отрантского следующее: «С простыми манерами и внушающей доверие внешностью Фуше соединял проницательность и ловкость в ведении дел; он был доступным, обязательным, добрым другом; он выказывал по отношению ко мне приязнь, которая казалась мне искренней»{861}.
вернуться
99
Гартвелл (или Хартвелл) — резиденция Людовика XVIII во время его эмиграции в Англии.
вернуться
100
Тит Флавий (41–81) — римский император (79–81). Предание изображает его «утехой рода человеческого».
