Золотые ворота. Черное солнце

— Дело это, бабы, народное. Видели, какой ров собираются городские вырыть? Не ров — настоящая пропасть. Фашист непременно в ней ноги себе сломает. Вот и надо землекопам харчами помочь. Да и велико ли дело: сварить и по дороге на работу отнести? Может, и нашим детям чужие матери обед сварят…

— Святую правду говоришь, Мотря, — соглашались, кивали головами молодицы. — Будем готовить. Пусть лучше своим достанется, чем Гитлеру отдавать!

Словно сговорившись, женщины окрестных сел тоже решили снабжать киевлян харчами. Каждое утро, еще до восхода солнца, из Виты-Почтовой, Крюковщины, Белгородки, Чабанов, Янковичей, Круглика к линии обороны тянулись с узелками крестьянки, чтобы накормить землекопов. И пусть они не были грозой для врага, пусть в ряду победителей не называют имен тех простых колхозниц, но знайте, грядущие поколения: безымянные труженицы, которые носили окопникам еду, перевязывали раненых, поили усталых бойцов и показывали глухие тропы окруженцам, тоже ковали нашу общую великую победу!

Не прошло с начала завтрака и получаса, как бригада пелюшенковцев снова вгрызалась в землю. И снова стонала земля под ударами кирок, снова кровавыми волдырями покрывались ладони. Метр за метром вырастал глубокий ров на подступах к Киеву, и ни жажда, ни усталость не могли остановить это пусть и медленное, но непрестанное продвижение землекопов. Даже Ландык, который с детства боялся лопаты, как черт ладана, не отставал от других. Поэтому бригада с первого дня держала первенство в соревновании по центральному сектору, и не сегодня завтра ей должны были вручить переходящее знамя…

Солнце приближалось к зениту, когда наблюдатель за воздухом заколотил в рельс: тревога! Вражеские самолеты! Точно вспугнутые птицы, бросились окопницы врассыпную. В высоком жите замелькали тугие косы, голые икры, загоревшие спины. Люди искали укрытия. Одни пелюшенковцы не разбегались по полю. Повтыкали деловито лопаты в землю, будто собирались идти на обед, и плашмя улеглись на дне рва. Не лег лишь Химчук. Завидев в небе «мессеров», он следил за их приближением. И если бы в ту минуту кто-нибудь пригляделся к нему, то заметил бы, как лицо его покрывается обильным потом, как подламываются ноги, как беззвучно шепчут губы.

— А Кушниренко ведь не дрогнул… Кушниренко выстоял!..

Стремительно приближались вражеские самолеты. Вот затрещал сухо пулемет, точно кто-то раздирал на мелкие куски брезент. А Химчук продолжал стоять. Вот распластанная тень бомбардировщика мелькнула на участке соседней бригады. Вот самолет словно застыл на какую-то долю секунды над его головой. И тут Олесю показалось, что он узнал в кабине хохочущего фашиста. Неужели и сегодня явился тот самый гад, который с ухмылкой расстрелял мать Сергейки? Наверное, для него эти налеты были веселой прогулкой, наверное, ему доставляло наслаждение видеть смерть безоружных тружеников, наверное, он был доволен тем, что его боятся, что перед ним падают…