Твоя безумная Кэтрин

– Оттуда, что она сделала все, что хотела. Оправдала себя, Петр признался. А потом мы… Ты перерезала нити, что связывали ее с этим миром, и она ушла за грань.

– Оправдала? – Я от неожиданности даже остановилась, старательно отгоняя воспоминания о приятной теплоте ножа в руке, о лопнувших нитях. – Это оправдание? То, что мы слышали, походило на пьяный бред, а не на признание. Такие показания суд в расчет не примет, это же не полицейский протокол.

– Только ты можешь так думать, о такой чепухе, – рассмеялся Столетов.

– Чепухе? – Я посмотрела глаза мужчины, хотя больше всего мне хотелось не разговаривать, а прижаться к нему всем телом.

– Для мертвых не имеют значения ни протоколы, ни явки с повинной, ни суд или приговор. Понимаешь? Это волнует нас, живых. И только. Она добилась того, чего хотела.

– Ну хоть кто-то, – я отвернулась и снова стала подниматься по тропе вдоль забора, – добился. А теперь мне нужно поговорить с Павлом Васильевичем. Сделай мне такое последнее одолжение…

– С кем? – Назар нахмурился.

– С библиотекарем. Возможно, он сможет объяснить или хотя бы предположить, почему все это происходит со мной? Почему я знаю… чувствую? – Я не смогла договорить.

Ну как объяснить? Как дать понять, что самого утра я себя чувствую так, словно уже вкатила себе приличную дозу? Словно я уже под кайфом!!!

– Ринка…

– Дай мне полчаса, а потом я уберусь из твоего отеля, из твоей жизни навсегда. – Я сделала ударение на слове «твоего».

– Рина, – в голосе Столетова слышалась досада, а еще беспокойство. – Рина, – снова позвал он, и я обернулась. За спиной мужчины медленно разгоралось пламя, один из рабочих держал в руках канистру, а другой основание креста. – У меня не работает никакой Павел Васильевич. И у меня уже шесть лет нет библиотекаря. Это была вотчина… – он запнулся. – Кэтрин. И с тех пор, – Столетов остановился и развел руками, – кого бы я не нанимал, они сбегали максимум через неделю.