На крючке ярости

Каторга.

Он помнил это место, помнил так хорошо, что самому порою становилось противно, и хотелось забыть, забыть навсегда, вычеркнуть из памяти…

Мужчина глубоко вздохнул, закашлялся от пыли и мрачно улыбнулся. Выходит, хорошо, что не забыл. Если бы было иначе, ему бы, наверное, было труднее…

А впрочем, и так несладко. Руки и ноги закованы в тяжелые кандалы, спина болит от многочисленных ударов, в голове мутится от боли.

Что ж… пожалуй, ему есть за что ненавидеть отца. Чертов ублюдок, надо было позволить Леону убить его! Ах, если бы ему только довелось еще раз взглянуть в лицо этому мерзавцу, если бы довелось увидеть Антуана ла Бошера, так поступившего с родным сыном, спасшим ему жизнь, уж он бы…

Нет, стоп! Стоп-стоп-стоп, это же неправильно! Эти мысли, эта боль, каторга, его пребывание здесь… Его здесь не должно быть, черт возьми, он покинул ее уже больше полутора тысяч лет назад! Сбежал. Убил трех человек… Сейчас это кажется равноценной платой за ту боль, что эти самые люди заставили его пережить, за все, что причинили ему.

Винсент медленно выпрямился, разминая спину и, неспешно повернувшись, окинул долгим, внимательным взглядом надсмотрщика. Ключи от кандалов… ага. На поясе. Все, как и должно быть.

Осталось только вспомнить, как это было в прошлый раз. Куда бежать, как спасаться после того, как он убьет этого ублюдка…

— Работать! — свист кнута в воздухе и резкий удар на сей раз по рукам: он позволил себе повернуться, смотрит не на стену, а на человека, его мучающего.

На обеих руках появились длинные кровавые ссадины. Винс зарычал и, подняв кирку, перехватил ее поудобнее, делая короткий из-за кандалов шаг к обидчику.

Тот, заметив бунтовщика, размахнулся посильнее и ослабленного тяжелой работой мужчину немного отшвырнуло назад, на стену. Он попытался выпрямиться, но нога поехала на мелкой щебенке, отбитой им самим, и он упал, неловко ударяясь головой о большой камень, возле которого трудился.

Сознание на секунду расплылось, но тотчас же собралось воедино. В голове шумело, по виску стекала еще одна горячая струйка — а он и забыл, что тогда так глупо ударился. Ничего… Если ему не помешало это в прошлый раз, не помешает и в этот.

Кирка все еще была в руках. Надсмотрщик, убежденный, что бунтовщик примерно наказан и больше проявлять непокорность не будет, равнодушно отвернулся, шагая к другим несчастным.

Винсент приподнял кирку, сжимая ее обеими руками и, как следует размахнувшись, швырнул.

Он почти не целился — он знал, что не промахнется. Знал на сто процентов, просто потому, что это уже было, было прежде и он лишь повторял свои собственные действия.

Он не ошибся.

Надсмотрщик упал, не успев издать ни звука. Кирка, пробившая ему грудную клетку сзади, так и осталась торчать из спины.

Стук кирок вокруг смолк. Такого на каторге прежде не случалось, такой вольности ни один узник не мог себе позволить, и теперь на убийцу все смотрели со страхом и затаенным восхищением.