Польско-литовская интервенция в России и русское общество

Польский исследователь В. Поляк, обратившийся недавно к изучению февральского договора, справедливо обратил внимание на то, что обе стороны вкладывали в достигнутое соглашение разный смысл[421]. Для представителей русской стороны это было соглашение, определявшее условия, на которых сын Сигизмунда III, королевич Владислав, мог бы занять русский трон. Соглашение носило предварительный характер. В его заключительной части указывалось, что окончательно такие условия будут определены, когда «его королевская милость будет под Москвою и на Москве» и обсудит там такие условия на созванном Земском соборе «с патрыархом и со всим освященным собором и с бояры и со всею землею». На данном этапе переговоров роль короля, с русской точки зрения, по-видимому, состояла в том, что Сигизмунд III как отец будущего монарха как бы гарантировал, что тот примет предложенные условия.

В. Поляк привел ряд важных доводов, говорящих за то, что Сигизмунд III оценивал положение иначе. Неслучайно в первой статье соглашения король давал свое согласие на просьбу о возведении на русский трон Владислава, но лишь «за успокоеньем досконалым того господарства». Текст соглашения не отвечал прямо на вопрос, в чьих руках будет находиться власть над Россией до прибытия Владислава и кто будет осуществлять это «успокоение». Однако Сигизмунд III понимал дело таким образом, что этим временным правителем будет он сам. Об этом определенно говорит текст присяги, которую принесли Сигизмунду III члены тушинского посольства. Они обязывались верно служить Владиславу и не иметь никаких сношений ни с Шуйским, ни с Лжедмитрием II. Однако текст присяги заканчивался словами: «А пока нам того господаря Бог даст на Московское государство, нам служить и прямить и во всем добра хотеть отцу его, господарю нашему нынешнему, наяйснейшему королю польскому и великому князю литовскому Зигмунту Ивановичу»[422].