И восстанет мгла. Восьмидесятые

Если дух «двухэтажковских» был сломлен прилюдным несмываемым позором их заправилы и они быстро и покорно влились в стаю «центровских», без дальнейшей возни довольствуясь местами в иерархии, каковые им определили Вовик и его товарищи, то с рабочим поселком все оказалось заковыристее.

Более многочисленные, привыкшие к анархии жизни в трущобах на задворках города, к всегдашним стычкам с соседями на границах своей территории, в которых участвовали скопом наравне со старшими, ребята перенесли свои лихие, впитанные с изначальных дней уличной жизни правила в школу. Схватив тумака от самонадеянного мальчика из центра, они подкарауливали его втроем-вчетвером и, не особо заботясь кодексом чести и рыцарских поединков, избивали гуртом. Не стеснялись обратиться за помощью и к своим братьям-старшеклассникам, что с улыбчивой готовностью легко и жестоко наказывали обидчиков-первоклашек.

Волей-неволей озадаченному неприятелем Вовику пришлось становиться терпеливым политиком. В противостоянии двух враждующих лагерей всякий союзник имел свой вес.

— Ты за кого — за меня или за рабоченских? — обратился он на одной из перемен к Алеше, вопрошающе глядя в упор.

Тот был застигнут врасплох. Он старался до последнего держать осторожный нейтралитет и не быть замешанным в не касавшуюся его войну за лидерство.

— Я не знаю. Наверно, ни за кого, — неуверенно ответствовал он.

— А у тебя старший брат есть? — поинтересовался наученный жизнью Герасимов, вроде бы и не обидевшись.

— Нет, только сестренка маленькая, — с сожалением признался Панаров.

— Это не считается, — заявил Вовик, с пренебрежением махнув рукой. — Хочешь, я тебя защищать буду, если тебя кто-нибудь в классе будет обижать?

Доныне Алешу никто в классе не обижал. Но помимо Севы, к огорчению мальчика, в его окружении обнаружилось еще двое обидчиков-хулиганов из детского сада. Он их крепко запомнил, хотя те, видно, про давнишнее веселье в сугробе напрочь позабыли. Оба были из фрондирующего рабочего поселка. Это решило выбор.

— Да, хочу! — секунду поразмыслив, выпалил благоразумный Панаров. — А что я за это должен делать?

— Завтра после уроков мы с ними драться будем за школой в лесу. Со всеми, — жестко провозгласил Герасимов, по-взрослому крепко сжимая детские кулачки. — Их больше, но они нас не замочат. За нас будут еще «бэшки» из двухэтажек. Рабоченские об этом не знают — не говори никому.

— Не скажу, — пообещал Алеша. — А с кем я буду драться?

— А ты умеешь? — деловито оценивая его взглядом, спросил Вовик.

— Не знаю, я не дрался еще, — робко ответил тот.

— Ну, тогда будешь помогать кому-нибудь из наших, — снисходительно распорядился опытный боец-верховод.

Алеша ничего не сказал дома о предстоящем значимом событии, хотя все время думал о нем. Он решил, что попытается кого-нибудь из «рабоченских» крепко, изо всех сил схватить и повалить, держать его запястья на земле, сидя сверху, и заставить сказать «сдаюсь».