Жанна – Божья Дева [litres]

Тем временем во Франции умерли один за другим герцог Гюйенский и второй дофин, герцог Туренский. Наследником престола и, следовательно, врагом номер один для бургиньонов стал младший сын Карла VI, четырнадцатилетний граф де Понтье. И внезапно бургиньоны получили огромный козырь в свою игру: под влиянием графа д’Арманьяка юный дофин насмерть рассорился со своей матерью. С согласия дофина королеве Изабо урезали её штат, к чему она была особенно чувствительна, и отправили в своего рода ссылку в Тур. Там бургиньонам удалось перехватить королеву, возненавидевшую своего сына. Нет никакого сомнения в том, что и по смыслу монархической традиции, и по букве распоряжений Карла VI функции больного короля были переданы наследнику престола; тем не менее в Туре с этого момента организовалось бургиньонское правительство в изгнании, распоряжавшееся от имени королевы и чеканившее монету с её изображением.

Пока население в дикой панике бежало из Нормандии от англичан, дофин судорожно старался восстановить внутренний мир, добиваясь от Иоанна разрыва соглашений, «которые у него имеются или могут иметься с англичанами». Конференции в Ла-Томб как будто приводили к цели. Но теперь против «гнилого мира» упёрся граф д’Арманьяк. И пока дофин старался устранить его оппозицию, в Париже в ночь с 28 на 29 мая 1418 г. произошло новое восстание, и столица перешла в руки бургиньонов. Завернув дофина в простыню, прево Парижа Танги дю Шатель едва успел укрыть его в Бастилии.

По всему городу шли бесчисленные аресты, убийства и грабежи. Попытка Танги вернуть столицу под власть дофина кончилась неудачей, и дофин из Бастилии отступил на Луару, бросив Париж, куда он вернётся только через 19 лет. «По милости Божией, мы можем теперь свободно вести наши прения и возвышать голос правды», – восторженно заявлял Университет, пока отдельные его члены, настроенные антибургиньонски, бежали вслед за дофином на юг или «вычищались» самым радикальным способом (отправкой на тот свет). Одновременно с отменой всех налогов бургиньонская власть установила смертную казнь за недоносительство на арманьяков. Затем, когда тюрьмы наполнились до отказа, толпа, как в 1413 г., бросилась резать арестованных. Точные цифры назвать невозможно, их и среди современников толком никто не знал, но можно считать несомненным, что никогда больше, – ни в сентябре 1792 г. и ни в какой иной момент – Париж не видел того, что он видел в мае – июне – июле – августе 1418 г. «Парижский Буржуа», сам отъявленный бургиньон, рассказывает об «убийстве по ошибке» беременных женщин, о женских трупах, «в одной рубашке» валявшихся на улицах. В Большом Шатле арестованные сопротивлялись несколько часов, пока их не сожгли вместе с тюрьмой. Беспрерывные аресты вновь наполняли тюрьмы, впредь до новой «чистки». Настоящая вакханалия повальных конфискаций обогащала победителей; по словам Жувенеля, только три бургундских военачальника, первыми вошедшие в Париж в момент переворота (Вилье де Лиль-Адам, Шателюс и Ле-Во-де-Б ар), захватили каждый не менее 100 тысяч золотых экю, т. е. свыше миллиона в золотых франках 1913 г. (причём покупательная способность золота была в XV веке значительно выше, чем в ХХ-м). Все видные университетские деятели, начиная с благополучно вернувшегося Кошона, стали в Париже домовладельцами. А жён и детей прежних хозяев «выгоняли полуголыми на улицу».