Меч Лета [litres с оптимизированной обложкой]

– А как вы с ним…

Но Хэрт перебил меня взмахом руки: «Блитц спас мне жизнь. Долгая история. Иди внутрь. Я посторожу тут. Мёртвые человеческие тела…» – Он весь передёрнулся и помотал головой.

Вот тебе и эльфийское прикрытие.

В похоронном бюро пахло гниющими цветами. Из-за вытертого красного ковра и тёмных деревянных панелей всё помещение смахивало на один большой гроб. Я прокрался по коридору и заглянул в первый ритуальный зал.

Он был обустроен как часовня: в задней стене три витражных окна, ряды складных стульев и на помосте – открытый гроб. Меня всего аж перекосило от отвращения. Я рос без всякой религии. И всегда считал, что я атеист.

Вот и досчитался. Это ж надо: родиться сыном скандинавского божества, угодить в викингский рай – да ещё это слащавое отпевание в часовне для всех религий. Если и существует Всемогущий Бог, большой босс всей Вселенной, то вот он, наверное, со смеху покатывается, на меня глядя.

На входе в зал стояла моя фотография размером с постер, вместо рамки – венок из чёрной гофрированной бумаги. Они выбрали ту самую стрёмную фотку меня-пятиклассника из школьного альбома. А рядом с траурным портретом лежала раскрытая книга для посетителей.

Меня так и подмывало взять ручку и сделать первую запись: «Спасибо, что пришли на мои похороны! Магнус».

А кто, собственно, придёт-то? Дядя Рэндольф? Может, Фредерик с Аннабет, если они ещё в Бостоне. Мои школьные приятели двухлетней давности? Ну да, наверное. Если бы на похоронах раздавали закуски, то кто-нибудь из бездомных дружков мог бы заглянуть. Хотя настоящие друзья – это только Блитцен и Хэртстоун.

Что-то я завис, спохватился я. Торчу на пороге этой часовни уже неизвестно сколько. А ведь я сюда не поглазеть явился. И я заставил себя двинуться по проходу к помосту.

Когда я увидел своё лицо в гробу, меня чуть не стошнило.

Да нет, не потому что я такой уродский, а… Это примерно как слышать свой голос в записи – всегда же есть какая-то неловкость, правда? Или как смотреть на собственное неудачное фото. Ну а теперь представьте, что перед вами лежит ваше тело – вполне себе осязаемое. Вроде как вы – но в то же время не вы.

Волосы мне пригладили лаком к вискам. Лицо наштукатурили пудрой – видно, чтобы прикрыть царапины и синяки. Рот кривился в неестественной улыбке – сроду при жизни так не улыбался. А ещё меня одели в дешёвый синий костюм и повязали синий галстук. Всю жизнь терпеть не мог синего. И руки мне сложили на животе, спрятав дыру, которую проделал раскалённый кусок асфальта.

– О нет, нет… – Я вцепился в бортик гроба.

От неправильности всего этого в животе у меня снова заполыхало.

Я всегда знал, что будет с моим телом после смерти. Совсем не то, что я сейчас видел. У нас с мамой был на этот счёт договор – ага, звучит жутковато, но на самом деле ничего жуткого. Мама взяла с меня слово, что когда она умрёт, я её кремирую, а прах развею в лесу на Синих холмах. И она мне пообещала сделать то же самое со мной, если я умру первым. Ни маме, ни мне совершенно не улыбалось, чтобы наши тела пичкали химикатами для пущей сохранности, потом выставляли на всеобщее обозрение, а потом закапывали в ящике. Нам хотелось быть на солнце и на свежем воздухе. И чтобы нас развеяли по ветру.