Распутин наш

Буквально в паре кабельтов от “Петропавловска” расталкивала снежную взвесь “Полтава”. Исполинские мачты терялись в ночной мгле, и чудовищная глыба линкора вырастала из морских глубин, словно айсберг, перенесенный в Балтийские воды с далёкого Севера неведомой силой. Боевой корабль был прекрасен, как вообще может быть прекрасно своей губительной красотой совершенное оружие. Казематные полубашни топорщились стволами скорострельных 120-мм орудий, способных забросить снаряд на семь миль и выстроить непреодолимый частокол разрывов на пути атакующих миноносцев. Противоминный калибр казался игрушечным радом с циклопическим главным оружием – двенадцатью огромными двенадцатидюймовыми пушками в четырех приплюснутых башнях. Один снаряд полтонны весом. В русско-японскую стреляли облегченными, двадцатипудовыми болванками, содержащими всего три с половиной фунта взрывчатого вещества. А сейчас бронебойные снаряды в тридцать пудов несут почти пуд взрывчатки! И не пироксилин, а тринитротолуол! И это – бронебойные, у фугасных – в четыре раза больше… Впервые увидев огромные, саженные боеприпасы, Непенин мысленно вздохнул. "Нам бы такие в Порт-Артур". Впрочем, подобные мысли, наверняка, приходили в голову каждому ветерану.

– Ваше Высокопревосходительство, – вырвал Непенина из созерцательного состояния настойчивый голос вахтенного, – проходим Виндаву.

“Чем ярче горят мосты за спиной, тем светлее путь впереди,” – вспомнил адмирал последние строки шпаргалки Распутина.

– Передайте Николаю Парфёновичу – пусть начинают! – произнёс Адриан Иванович.

Он не видел в темноте, как вываливаются из строя крейсеры второй бригады, а команды, поднятые свистками боцманов, растекаются по боевому расписанию. Балтийский флот всей своей мощью наваливался на Балтийское побережье, ломая через колено ход истории.