Если любишь - солги

— Вы пришли ко мне сами, и вы останетесь, — выдохнул он, склоняясь к нежной белой шее..."

Я отложила книгу, подняла глаза: в дверях стоял Дитмар. Он вошёл неслышно — как, когда? — и петли не скрипнули, и каблуки щегольских ботинок не стукнули о паркет. Я села, поспешно оправив под пледом платье. Дитмар улыбнулся и притворил за собой дверь.

— Решил заглянуть, проверить, как вы тут. Не скучали? — мягко, как кошка, он прошёл вперёд, с паркета на ковёр. — О, не вставайте, прошу! Что читаете?

В горле пересохло, я молча показала ему книгу. Хорошо, что успела подняться до того, как он приблизился — почти вплотную. Сидеть перед ним сейчас, а тем более лежать, беспомощной и доступной, было выше моих сил. А он даже не подумал извиниться за то, что вторгся без стука и спроса!

— "Чужая", — прочёл на обложке. — История запретной страсти. Жаль, конец печальный. Не люблю печальные концы. А вы?

Я покачала головой.

Он взял книгу из моих рук, небрежно бросил на кушетку. В его глазах цвели гиацинты, запах одеколона был таким густым, что казалось, ещё чуть, и можно будет увидеть облако, в котором смешались струи сандала, бергамота, кедра, мускатного ореха... Что там ещё — кардамон, имбирь, пачули... мускус и амбра? Не знаю! Что-то такое, от чего убыстряется пульс, а мысли путаются.

— Признаться, терпеть не могу бумажную работу, — сказал Дитмар с улыбкой. — Решил сбежать пораньше. Намного раньше... Вы меня ждали?

— Что? — от дерзкого вопроса ко мне вернулся дар речи.

Он нахмурился.

— У вас испуганный вид, — тон его изменился, из насмешливо-самоуверенного стал мягким, сочувственным. — Вам многое пришлось пережить, Верити. С этим трудно справиться в одиночку. Тем более, молодой девушке.

Кончиками пальцев он коснулся моей щеки.

— Но вы теперь не одна.

Пальцы скользнули по подбородку, обежали вокруг рта, тронули губы, легонько надавили...

В словах больше не было нужды. Я беспомощно ощущала, как рука Дитмара спустилась на шею, чуть сжала, погладила и двинулась ниже. Он мог бы задушить меня в этот миг, и я бы не дёрнулась, не пискнула. Так, наверное, чувствует себя кролик перед удавом — понимает свою участь и всё равно подчиняется воле хищника.

Мне бы протестовать, отбиваться, гнать наглеца вон или бежать самой, но слабость, и нега, и жар в крови заглушали шёпот гордости и рассудка. Дитмар целовал меня, не по-вчерашнему, с осторожностью, а жадно и властно, как завоеватель пленницу, руки его гуляли по моему телу, тискали и мяли всё, до чего могли добраться поверх одежды. Вдруг он рывком подхватил меня под ягодицы, притиснул к себе, к твёрдой выпуклости внизу живота, и так, навесу, пронёс до постели, бросил спиной на покрывало и сам упал сверху. Тяжёлый, сильный, будто оборотень в "Гиацинтовых холмах"...

Это было, как с Ральфом — неправильно. Слишком быстро, слишком грубо. Но Ральф против Дитмара кутёнок, и тело моё никогда не отзывалось на ласки Ральфа таким пожаром, такой жаждой подчинения.

Что теперь? Бессильно отталкивать руки Дитмара, отворачивать лицо от поцелуев, умолять: