Крепость Бреслау [Festung Breslau]

Мок опустился на кровать, а графиня вытерла его орошенный потом лоб. Сообщение о смерти Вирта и Цупицы было нейтрализовано латынью.

Язык его обучения, который выполнял сейчас функцию языка тайного, был фильтром, через который пробирались картины прошлого.

Ориентируясь на понимание порядка lucam а machina factam и двойного дательного tibi saluti, Мок не допускал, чтобы в его голове появились воспоминания неразлучных друзей, Кастора и Поллукса из Бреслау, которые верно ему служили годами и которые из-за него погибли в подземельях города.

— Это были обычные бандиты. — Язык Мока уже эффективнее двигался в запекшемся рту. Глядя на изумленного Брендла, вспомнил одно слово из церковной латыни. — Latrones sine conscientia[27].

Он закрыл глаза и вдруг почувствовал слезы под веками. Он зажмурился так сильно, что заболели его глаза. Не помогло. Слезы потекли на щеки и брызнули прожженными каньонами окаменевшего лица. Он не плакал после смерти своей матери, слезинки не проронил после смерти своего отца и брата. Он плакал в своей жизни только два раза: после того, как ушла от него его первая жена Софи, и теперь — после смерти Вирта и Цупицы.

Он почувствовал руку графини на своем лице. Открыл глаза. В них не было и следа слез.

— Ладно, — усмехнулся он ей. — Я уже насквозь испорчен. Плачу только из-за проституток и бандитов.

Графиня вздрогнула и посмотрела на Брендла. Начала жестикулировать резко. Мок чувствовал себя как на театральном спектакле, во время которого один актер играет сценки пантомимы, а второй объясняет его жесты. Он не говорил ничего, что не было бы предназначено для ушей охранницы, поэтому перешел на немецкий.

— Не плачь ни о ком! — Графиня подняла кулак, а профессор Брендел именно так дословно интерпретировал ее жест.

— Мы все встретимся в доме Отца! — Это Брендел уже прочитал с листа, покрытого стенографическими знаками. — Все, но мы позже всех в этом городе. Ты и я окажемся в доме Отца позже, чем все в этом городе, мы спасемся из этого ада!

Мок испугался, что графиня сошла с ума. Ее глаза, однако, были спокойны. Их взгляд был вдохновляющим и надежным. Перенесся он теперь на профессора. Стал решительным и утверждающим. Мок поддался также этому повелению, хотя в его сознании колотились назойливо две логических вопроса: почему другие умирают, а графиня и он сам могли бы жить? Почему к этим выжившим графиня не причислила профессора Брендла? Не спрашивал, однако, ни о чем, потому что думал, что глаза графини говорят: «Объясни ему все, Брендел!» Не ошибся.

— Я знаю ее рассуждения, капитан, — сказал профессор Брендел, послушный немому повелению.

— Она спасется, так как выполняет все условия, которые поставил Бог перед своими верующими в Нагорной Проповеди. Она нищая духом, это значит в ней есть имеет в себе детство божье. Вы знаете, что это значит, капитан?

— Не знаю, — выдавил Мок.

— Прошу потерпеть. Я вам все объясню. — Брендел уставился с удивлением в ясные глаза графини. — Графиня оценивает аксиологическим образом, как дитя. Он спрашивает родителей: «Он хороший или плохой?» Родители отвечают однозначно. Нет светотени. Отец не ответит: «Он немного хороший, немного плохой». Графиня просит Бога как Его дитя. А Бог отвечает через Библию. Это во-первых. — Брендел перевел дыхание и поднял палец вверх. — А во-вторых, откуда ребенок знает, что эпистемологическое преимущество заявления отца является правдой?