Параллели сходятся

Алексей Капитонович заходил в цех, где гремело сумасшедшее эхо, тщётно пытался разобрать нечто напоминающее человеческий голос и, завидев меня, замедлял шаги, будто ожидая, что я подойду и объясню причины, почему до сего времени радиоустановка не может эксплуатироваться. Я мог лишь жалко улыбаться, за что ненавидел себя со всем пылом юного бескомпромиссного характера. Было мучительно стыдно перед Алексеем Капитоновичем. Конечно, я бы мог подать заявление об уходе, оправдываясь тем, что надо закончить университет, а совмещать работу и учение мне стало трудно. Но это слабое оправдание. Всё равно я редко посещал лекции, не вовремя сдавал зачёты и не очень-то стремился обязательно получить диплом. Может быть, тому виной опять-таки мой упрямый характер. Признаться в собственном бессилии уж очень не хотелось. Тем более признаться Алексею Капитоновичу. Он считал, что можно “вдохновиться трудностью” в надежде её победить, изобретя способ лёгкого преодоления.

В радиофикации цехов трудность заключалась в акустических особенностях больших помещений. В театре, заполненном зрителями, этот вопрос не стоит так остро. Звук скрадывается, поглощается в массе человеческих тел. Мешающего эха почти не существует. Ну, а в цехе, где только камень, стекло, металл? Надо бы запрятать звук, чтобы слышно было у каждого станка, а не во всём помещении. Но я не могу дать каждому рабочему наушники и таким образом привязать его к станку. Да и техника безопасности не позволяет. Значит, нужны индивидуальные громкоговорители у каждого станка.

Пока пришёл к этой примитивной мысли, много вечеров просидел в своей лаборатории, где производили всяческие эксперименты, и создавались приборы. На конструкторское бюро наше обиталище никак не походило. Не было даже чертёжных досок, и мои подчинённые орудовали паяльниками, а отнюдь не чертёжным инструментом.

Легко сказать “поставить репродукторы”. А они тогда не выпускались нашей промышленностью. В магазинах продавались лишь плохонькие, полукустарной выделки. На игле головки репродуктора висел бумажный диффузор, ничем не закреплённый по окружности и ничем не защищённый. У каждого станка выросла стойка, а на ней висел репродуктор. Много возни было с проводкой. Не достали подходящего провода, надёжно защищённого от механических повреждений, влаги, масла и прочих неприятностей. А потому то один, то другой репродуктор молчал. Но всё же это была полупобеда. Потом начали проводиться опыты с музыкой. Подбирались соответствующие пластинки, помогающие работать в определённом ритме.

Застеклённая будка в цеху уже не подходила для радиостудии, откуда ведутся музыкальные передачи, и где-то на верхотуре, рядим с лабораторией, пришлось построить маленькую радиостудию, задрапированную изнутри шинельным сукном.

Такая мягкая обивка вынуждалась необходимостью передачи грампластинок через микрофон, ибо в те времена ещё не выпускались нашей промышленностью адаптеры, или, как сейчас принято их называть, “звукосниматели”, знакомые нам по фабричным и любительским проигрывателям и радиолам. Тогда даже в центральных радиостудиях стоял граммофон, к нему подносили микрофон и таким образом путём непосредственного акустического воздействия передавалась граммофонная музыка.