Немного света твоего [CИ]

— Свет? — ухватился за мелькнувшую ассоциацию помрачневший Громов. Он уже понял, что ничего интересного от Серафимова не услышит, так хоть нервы напоследок потреплет. — У вас с отцом это, видимо, наследственное. Его тоже интересовал свет, правда, потухающий верно? Я видел ваши детские портреты в его исполнении. Это ведь с натуры писалось? Страшно представить, что он с вами делал, чтобы добиться нужного эффекта? Унижал? Оскорблял? Бил?

— Да вы что? — вполне искренне возмутился Серафимов. — Мой отец, конечно, был придурком, но безобидным. Просто он везде таскался с фотоаппаратом, и если нормальные папаши, когда ребёнок коленку расшибёт, утешали и помогали, то мой сначала делал кучу снимков, чтобы потом создавать по ним свои шедевры. Когда они с матерью развелись, она уже почти ничего не помнила. Макар поместил её в какой-то приют для чокнутых и затащил в постель падчерицу, но продолжал навещать бывшую жену — фотографировать для работы. Вот такой интересный был человек. Гений, словом.

К концу тирады голос Леонида сочился презрением, выдавая его истинное отношение к отцу. Всего лишь презрение, Громов предпочёл бы отвращение и страх, услышанная версия в его теорию как-то не вписывалась.

— А почему вы не в Питере, Леонид Макарович? Ирина, ваша почти жена, как она мне преставилась, уверяла, что вы должны быть на какой-то художественной выставке, а вместо этого…

Денис выразительно кивнул на дверь, за которой скрылась полуобнажённая блондинка.

Серафимов вздохнул, посмотрел в том же направлении и, зачем-то понизив голос, неохотно признался:

— Я творческий человек, мне для работы вдохновение требуется, так что иногда просто необходима смена декораций и новые впечатления, понимаете?

Убедившись, что нужной информации от художника не получить, Денис завершил бессмысленный разговор, но окончательные выводы решил пока не делать и на всякий случай приставил к Леониду детектива Николая — пару дней покататься следом и присмотреться.