Чарльз Буковски: Интервью: Солнце, вот он я / Сост. Д. С. Калонн

Что такое хорошее стихотворение?

Для меня или когда я читаю?

Когда пишете. Как вы понимаете, получилось стихотворение или нет?

О, это инстинктивно. То есть все вместе. Действует. Я как-то вечером проводил чтения. Читаю себе — такое сравнительно серьезное стихотворение. Пиво пью. Закончил читать. Тишина. Значит, хорошее. Они поняли, с почтением отнеслись к тому, что я хотел сказать.

А чего вы от них ждали? Что освищут?

Я б не возражал. Я, знаете ли, цвету от неприятия. Чтоб оно было, но не тотальное. Тотальное разрушительно. Мы все это знаем. А немного неприятия — для души полезно. Тотальное же неприятие невозможно. Так уже кто-то говорил? Нормально звучит.

Ну, вы сказали...

Что говорил Достоевский? «Страдание — да ведь это единственная причина сознания»[102].

Вы пишете, имея в виду определенную категорию людей? Нацеливаете свою работу на кого-то?

Ну, если так поступаешь, ты обречен. Я обречен, давайте так скажем. Потому что в моей природе — не изменять себе, а если меня волнуют они, я себе изменяю. Никогда они меня не волновали, только если они убийцы, хозяева, тюремщики. А если читатели — никогда.

Так, а за что, во имя всего на свете, вас сажали?

В который раз? (Смеется.) Шарахался по улице пьяный, садился пьяный за руль, дрался с женщинами. И с женщинами у меня всегда почему-то жестоко. Они много шумят и на меня бросаются, всё ломают, орут. Я выявляю в них лучшее. И вот приезжает полиция, знаете, а в Америке обычно не прав мужчина, когда... Может, во Франции люди повзрослели, но в Америке, когда ссорятся мужчина и женщина, считают, что зачинщик — мужчина. Господи, если даже баба совсем обезумела, лопочет и визжит, изо рта слюна течет, сама за кухонные ножи хватается, кидается на людей. Мне кажется, в Европе соображают, что с женщинами такое частенько бывает. А тут, в Америке, считают, что корень зла — мужчина. Случись такое, увозят его. Не того забирают. (Смеется.) В глазах нашего закона, наших властей женщина — беспомощная бедняжка. Господи, однажды я отправился повидать одну даму, и возле ее дома меня поймала моя подруга, принялась визжать, а потом исчезла. Сначала у меня в сумке все пиво перебила, разбила бутылку виски, металась взад-вперед по улице — целую пинту виски раскокала, шестнадцать или восемнадцать бутылок пива. Пару проглядела, но когда я сметал стекло с тротуара, подымаю голову — шум какой-то. А это она загнала машину на тротуар и пытается меня переехать. Вот же любовь... Так остро с женщинами у меня часто бывало. Все они как будто... Не знаю, любовь ли это, но они по мне с ума сходят. Им не хочется терять того, что я для них делаю. В общем, у нас совсем недавно ссора вот была. Я сидел с двадцатичетырехлетней девушкой. А эта вернулась в город и постучалась. Закатила дикую сцену. С выдиранием волос, звериным воем, криками, просто ужас. Я пытался их разнять. И упал, поскользнулся, вывихнул себе колено, встать не мог. Ну пьяный был, понимаете. А они во двор понеслись вихрем, с воплями. Страх божий. Кровь и ссаки хлещут, волосы летят. Кошмар. (Смеется.) Приехала полиция, и меня тоже захотела. Меня в тот день все хотели, но никому я не достался.