Секс, магия и психоделия

Получив его, агент немедленно убивал человека, бывшего его целью на протяжении всех этих лет — того шаха, принца или генерала, в чью свиту он получил задание проникнуть. Оружие всегда было одним и тем же — знаменитым кинжалом с волнистым лезвием, который показывал, что убийство было работой исмаилитов (на современном языке мафиози это «дать понять другим парням, от кого это»). Кинжалом ровно пронзали горло, когда цель спала. Обычно агент исчезал, словно дым, до того, как тело обнаруживали.

Такое поведение по нашим меркам может показаться неэтичным, но оно воспринималось куда хуже по меркам времени самого Хасана. В те дни и правоверные христиане, и правоверные мусульмане считали, что самым неискупимым грехом было на словах отречься от своей веры; именно по этой причине они даже под пытками не переходили в другую веру. Таким образом, убийства, совершённые агентами Хасана, шокировали куда меньше, чем их обычай выдавать себя за приверженцев той веры, которая была в ходу при дворе, куда их посылали с заданием внедриться. Со времён Макиавелли мы все выучились жить с такой двуличностью — особенно присущей государственным структурам и их агентам — но это определённо выходило за все возможные рамки для людей позднего Средневековья. Это значило, что доверять нельзя буквально никому и что любая параноидальная мысль, пронёсшаяся у вас в голове, могла на самом деле быть небеспочвенной.

Хасан превратил своих современников в модернистов или даже постмодернистов, и это им совсем не понравилось.

Что любопытно, в некоторых преданиях о Хасане просматривается даже некоторое его благородство, или, по меньшей мере, сдержанность. Один генерал, к примеру, получив приказ отправиться с войсками в Афганистан и захватить Хасана в его горной крепости Аламут, тотчас же окружил себя шестью стражами, которые заслужили его полное доверие за годы службы и позволял лишь им ночевать у себя в шатре. На первое же утро он проснулся с двумя кинжалами в форме языков пламени, проткнувшими его подушку, по обеим сторонам от его горла. Он мудро отказался от своих обязанностей и отказался вести войска в Афганистан.

Романист Уильям Берроуз, откровенный почитатель хитреца Саббаха, настаивает на том, что Хасан наносил исключительно контрудары, нападая на тех, кто готовился к вторжению на его территорию — в основном это были правоверные мусульмане, которых задевала теологическая система исмаилитов, и крестоносцы-христиане, которым не давала покоя любая нехристианская теологическая система. Более того, говорит Берроуз, убийства, расшатывая и разрушая общественное спокойствие, в чём-то несли этическое оправдание. Они избавляли Хасана от надобности когда-либо посылать сражаться армию, и таким образом следовали заповеди, которую часто выдвигают пацифисты: что на войне справедливо атаковать вражеских вождей, а не целые народы.

В любом случае методы Хасана работали. Секта исмаилитов существует до сих пор — всё ещё небольшая, но теперь не прибегающая к насилию — в рядах мусульманских сект. Её нынешний глава, ага-хан — сорок седьмой в ряду прямых потомков самого Хасана-и Саббаха.

Хасан умер в 1124 году в глубокой старости. Единственным человеком в комнате был его любимый ученик, Бузург Умид, и согласно их современнику, мусульманскому историку Джувейни, это ему Саббах сказал свои последние слова: «Ничто не истинно. Всё дозволено». Сразу же после этого, как пишет потрясённый Джувейни «душа Хасана унеслась прямо в Ад».