Ранняя осень [Повести и этюды о природе]

Наутро мы с Наташей отправились на самую дальнюю поляну — Ржавые ложки. Я нес на плече легкие грабли, а Наташа корзиночку с едой.

Цвели липы. Пчелы уже гудели в озаренной солнечными лучами листве празднично-нарядных красавиц.

Шли через лес по еле видимой в траве тропке, то сбегавшей в росные ложбинки, затянутые седыми нитями паутины, то легко взбиравшейся на сухие уже пригорки, пропахшие земляникой. Несколько веточек с алыми крохулями я преподнес Наташе.

— Какой же ты! — сказала Наташа. И обожгла меня взглядом.

Смешанный этот лес был нечастый, просторный, уже весь пронизанный солнечными дымными пиками, наполненный звонким птичьим щебетаньем. А где-то далеко-далеко безотрадно-тоскливо куковала одинокая кукушка. Время от времени подавала голос иволга, и тогда мнилось: все живое в лесу замирало на какой-то миг, прислушиваясь к этому мелодичному, с грустинкой, голосу.

В Ржавые ложки пришли в самый разгар июньского дня — так рано начинавшегося и так поздно угасавшего.

Сгребать сухое, жаркое сено, как бы обрызганное жидким молодым мелком — удовольствие для меня. Работал я в одних трусах. Одолевали, правда, слепни — крупные, нахальные.

Наташа, приспустив до самых бровей белый платочек, что-то напевала негромко, ловко вскидывая грабли.

К обеду взгромоздили четыре стожка.

— Дядя не будет нас журить за самовольство? — спросил я Наташу.

Она сидела под кустом калины, развязывая узелок с пирожками. Они были с яблоками.

— За какое самовольство? — не поняла она.

— За эти самые стожки.

— А если дождь примется? В валках скорее сено промочит… Молока сейчас наливать или потом?

— Сейчас, — кивнул я.

Уминая за обе щеки сладкие сочные пирожки, я все приглядывался к прямоствольным соснам, гордо, особняком стоявшим на горушке, лиловой от иван-чая. Между сосновыми лапами, как мне казалось, что-то белело.

Сказал Наташе:

— Погляди в ту сторону. За соснами тебе ничего не видится?

— А это, наверно, часовенка белеет, — сказала Наташа. — Слышала от тетки: в давнюю пору старообрядцы сюда молиться приходили. Местный помещик тоже старой веры держался.

— Заглянем? — загорелся я.

— Допивай молоко, — сказала Наташа. — Я и сама никогда не была в этой глуши.

Сразу же за соснами, добродушно гудевшими своими маковками, я споткнулся о поросший полынью бугор. Рядом с ним высился другой.

— Могилы, — сказала Наташа. — Тут погост был. А вот и часовня.

Возле приземистой часовенки кое-где серели, кренясь в разные стороны, дубовые кресты. На одном из них, потемневшем от времени, я с трудом прочел такие слова: «Здесь покоится прах…» И чуть пониже — «Да простит ее бог». На другом кресте, под врезанной в дерево медной прозеленевшей иконкой, разобрал два слова: «отрока Гавриила».