Малокрюковские бастионы

Дунька

– Но! Но–о, нечистая сила! – дёргая вожжи, кричал Ефим, широко расставив в санях свои длинные ноги, но лошадь, по кличке Дунька, только бестолково месила под собой набухший снег, рубя копытами льдистую поверхностную корку, сдирая при этом с ногкожу, которая тут же, кровоточа, отваливалась рваными лохмотьями, оставляя на грязном мартовском снегу рыжие расплывчатые пятна. Лошадь косила на Ефима фиолетовый глаз и после каждого удара поворачивала к нему морду, всякий раз тыкаясь оскаленными зубами в конец оглобли как бы говоря этим: «Не вытянуть мне, не осилить». И вот, после долгого топтания на месте, как бы в доказательство своего бессилия, она рванулась вперёд и, провалившись передними ногами по колено в раскисшую колею, стала, да так и осталась стоять с нелепо поднятым задом и сбившимся на уши хомутом, не имея никакого желания высвободиться из холодного плена.

– Вот и всё,– сказал, словно выдохнул, Ефим, глядя на беременную, закутанную в тулуп жену, которую вёз в соседнее село в больницу. Та тихо стонала, полулёжа в санях, то и дело зовя мужа, всхлипывая и мыча. Ефим обошёл сани, зачем–то потоптался около Дуньки и со злостью, швырнув кнут в передок саней, сел, выругавшись: «Эх дорога, пропади ты пропадом! Тоже мне: – Доедет, доедет,– передразнил он кого–то, – знахари». И у него сжались кулаки. От обиды он стукнул ими по саням и ,не почувствовав боли, достал пачку папирос, закурил, посматривая на впереди быстро темнеющее небо, на рыхлый, ноздреватый, пропитанный вечерними сумерками, снег. Тот с каждой минутой становился всё темнее и темнее, собирая в себя все зловещие краски мартовской ночи. Серая безобразная масса на востоке уже проглотила соседний перелесок и половину, от него до Ефима, поля.

– Ефимушка–а–а–а! Што встали–то? – донёсся до него слабый прерывающийся голос жены.

– Та ничё. Дорога чижолая, пусть маленько отдохнёт, потерпи чуток, – ответил он и безнадёжно посмотрел на Дуньку, вздувшийся живот которой едва вмещался в оглобли. Ефим подошёл к ней и ласково потрепал по холке.

– Да, милая! Экось тебя как разнесло! наверное рожать думаешь, а тебя в оглобли, да по бездорожью, – говорил он тихо Дуньке, оглаживая её мокрые бока. – После такой дороги и сильные – в теле лошади – заходят в конюшню, качаются от усталости, а ты, – и у него засвербило в горле. Потоптавшись немного на одном месте и так разговаривая с лошадью, Ефим поправил сбившийся хомут, ослабил подпруги, затем прошёл немного вперёд и, убедившись, что дальше дорога не лучше, вернулся к саням, которые уже едва выделялись среди мутногомёртвого поля, обозначаясь лишь мерцанием берёзовых оглобель. Темнело быстро. Ночь уже поглотила подводу и где-то там за полем, вершила своё дело.