Стремнина

В своей каюте Геля, будто спасаясь от погони, торопливо закрылась на крюк и, с усилием переводя дух, прислушиваясь, надолго прижалась ухом к двери. Она едва сдерживала лихорадочный озноб. Пока Сысоевна проходила мимо, у Гели закоченели на крюке руки. Остановись Сысоевна у ее каюты — и у Гели, вероятно, разорвалось бы от страха сердце. И только когда шаги Сысоевны затихли на корме, она с облегчением вздохнула всей грудью. «Да провалиться бы тебе, бесстыжая образина! — подумалось ей. — Отсох бы у тебя язык!»

И хотя самая страшная схватка, какая могла случиться сегодня, по мысли Гели, с большим трудом, но была выиграна, Геля была недовольна собой. Ей стыдно было вспомнить, с какой наигранной развязностью она держалась перед ненавистной Сысоевной. Даже и в естественном страхе перед этой настырной бабой Геля не находила оправдания своей развязности. Ведь дело касалось ее отношений с Морошкой, и здесь, она понимала, грешно заниматься любой игрой.

Но Геля была недовольна не только тем, как держалась перед Сысоевной. Хуже того: все, что говорилось ею в состоянии крайнего возбуждения, с одним желанием отразить натиск Сысоевны, — все было гадко и пошло. А вот о том, что она собирается жить в прорабской, и совсем дурно. Гелю очень пугало, что она вгорячах так опрометчиво открылась перед Сысоевной. «Ой, дура я, дура! И зачем сказала? Вроде похвасталась! — пожурила она себя и забеспокоилась. — Надо сейчас же уходить отсюда! Пока не поздно…»

Она бросилась собирать свои вещи, но в дверь постучали. Прислушалась с широко раскрытыми глазами, а когда стук повторился, спросила чуть слышно:

— Кто?

Геля не сомневалась, что за дверью — Борис Белявский. Лицо ее сделалось бледным и строгим. Но за дверью послышался голос Обманки, и у нее отлегло от сердца.