Тюрьма [СИ]

— Проклятый старик догадался, — пожаловался однажды Бурцев Арихипову. — Он все понял…

— Ничего он не понял! Что он мог понять своими куриными мозгами!

— Но он постоянно кричит об этом… Всем доказывает…

Бурцев съежился. Натура Архипова после драматического происшествия в яме стала тоньше, чувствительней, и со всей очевидностью он теперь вырисовывался понимающим больше, чем даже в идеале мог бы достичь Бурцев своим пониманием. От этого мощного превосходства Бурцев и не думал открещиваться, принимал его покорно, как должное. Часто он нынче наблюдал друга в нервном состоянии, и это побуждало и его самого тоже поискать у себя некую толику тонкости, мягкой и как бы вкрадчивой деликатности в подходе к окружающей действительности. Причину возбуждения Архипова он видел в уже действующей внутренней убежденности в силе и значительности стариковых разоблачений, а что друг не признает этого вслух, так это сказывалась, на взгляд Бурцева, некоторая вздорность и пустая строптивость его характера. Он как будто не слышит выкриков Бобыря. Сейчас предпочел не услышать и подлинно горькой нотки в бурцевских жалобах, перебил нетерпеливо:

— Черт возьми, пусть… кричит!.. а его никто не слушает… Никому нет дела ни до Дурнева, ни до его убийц, — закончил Архипов внушительно свою реплику.

Умножив число убийц, он пристально посмотрел приятелю в глаза. Он определенно считал Бурцева соучастником. Бурцев не оспаривал это мнение, но всякий раз холодел и ежился, когда оно чересчур резво всплывало. Чего ему точно не хотелось, так это чтобы Бобырь внушал каждому встречному и поперечному нелепую мысль, будто именно он, Бурцев, сотворил из лица Дурнева кровавую лепешку. Вдруг Архипову понравится эта мысль, покажется ему допустимой, даже по-своему правильной?