Тюрьма [СИ]

Не скажем, будто не было довольных концом Дурнева. Как не быть! Однако на авансцену выдвинулось именно недовольство. Принявшее почти открытую форму, оно объяснялось вовсе не сожалением о безвременной кончине инвалида и никоим образом не заключало в себе ясно выраженного требования найти убийцу, или убийц, если прикончили Дурнева скопом. Чувствительности этот мир не признавал и даже насмехался бы над ней, когда б разобрался, что она представляет собой нечто большее, чем всхлипы и завывания душераздирающих тюремных романсов, а в юридические тонкости, когда они не затрагивали личных интересов, вникать здесь считалось излишним. Причина нарастающего ропота была в другом, и беда, постигшая Дурнева, послужила лишь косвенным поводом к тому, чтобы эта причина — а мы, разумеется, и в мыслях не держим замалчивать ее — привела к неожиданным последствиям, перевернувшим вверх дном всю лагерную жизнь.

Положим, никого по-настоящему не тронула гибель Дурнева, никто не всплакнул о нем. Но старичок инвалид Бобырь, он-то точно ударился в некое душевное неблагополучие, это как пить дать, и именно из-за того, что Дурнева не стало. Рядом с Дурневым, на взгляд Бобыря молодым и необычайно красивым, он сознавал себя удальцом, лихим парнем, бойким прожигателем жизни, повесой, а кем ему сознавать себя теперь? Кому он нужен? Дурнев сыграл в его жизни выдающуюся роль. Подыгрывая ему, Бобырь чувствовал, что и он еще на что-то годится. А кто теперь взбодрит его, распотешит, вдохновит на увлекательные приключения и веселые проделки. Он теперь, в сущности, одинокий и беспомощный старик. Не по душе это было Бобырю, и, не зная, как полнее выразить охватившее его отчаяние, он время от времени произносил речи, в которых недвусмысленно высказывал пожелание найти и покарать убийцу его друга. Но как это сделать? На кого ни укажи в лагере, в кого ни ткни пальцем, любой может оказаться душегубцем. Да еще каким! Ведь тут все поголовно отъявленные негодяи. Подобных подлецов нигде больше не сыскать. Старик восходил к обличительному пафосу, и при этом ему воображалось, примерно сказать, следующее: когда он поднимется до пророчеств, вносящих ясность в мировые контрасты и противоречия, в катаклизмы вселенской борьбы между добром и злом, с достигнутой высоты ему не составит большого труда разглядеть злодея, лишившего его счастья дружбы и человеческого общения. Они с Дурневым ведь знали, что кругом сплошь все дураки и сволочи, кругом так и вьются плуты, мерзавцы, очковтиратели, лукавые интеллигенты. А государством управляют воры и лжецы, что неправильно, ужас как нехорошо для простых, жаждущих тихого и мирного препровождения времени людей. Как правильно, как нужно, это они знали тоже, и, будь их воля, они все обустроили бы наилучшим образом, да вот, с исчезновением Дурнева, этого человечнейшего из человечных, мир превратился в пустыню, ничего теперь не поделаешь. Ничего? Вы так думаете? Шалите, ироды! Старик соберет под свое крыло благоверных и правоверных, приятно тем удивляющих, что до сих пор целы, разум соблюли и достоинство, соберет и как крикнет, как провозгласит истину с зычностью небывалой. Выведет из плена у демонов пустыни, доходчиво разъясняя, что демонам в лапы попались просто-напросто на свою беду, но теперь свободны и не бывать больше недоразумениям. Вперед, вперед к земле обетованной! А истощится в пути какой правдоискатель, отдаст он, благородный вождь, новый Стенька, новый Карла Марла, лишенцу плоть свою на съедение, подкрепит своевременно. Жрите, гады! Пожирайте тело мое, набирайтесь сил, они вам понадобятся!