Сахар на дне

— Что дальше, Лёша? — вопрос звучит приговором в тишине.

— Спрашивай конкретнее, Снежинка.

Это прозвище однозначно мне нравится больше. Но ситуацию не меняет.

— Не играй со мной, я ведь просила уже тебя однажды. Я не хочу потом как Кристина, вот так… — отворачиваюсь и обнимаю себя руками, потому что пробивает неожиданный озноб. Во рту становится сухо, потому что мне вдруг становится страшно услышать ответ.

— Кристина в прошлом, Ян. И ты — не она.

— Прошлое меня не интересует. Я хочу знать о настоящем, — решительно поворачиваюсь, чтобы посмотреть в глаза и понять. Пластырь нужно срывать резко.

Натыкаюсь на тёмные глаза в сантиметрах от моего лица. В выражении, во взгляде Шевцова столько эмоций! Каменного спокойствия, к которому я привыкла, как не бывало.

— Я не знаю, как правильно ответить на твой вопрос, Яна, — Лекс сжимает мои предплечья, заглядывая в глаза. — Я шесть лет бежал от тебя. И от себя. И я устал. Моё настоящее — это ты. И я растерян, не знаю, что нужно делать и как себя вести. Ты же мой психиатр, научи меня!

Его пылкая речь выбивает почву из-под ног. Я ожидала холодности, грубости или, в крайнем случае, прямолинейности. Но не вот этого. Он не знает, что делать. А я и подавно.

— Как я могу быть твоим психиатром, если понятия не имею, каков диагноз? — шепчу в ответ.

— Я тебе помогу: одержимость.

Инстинктивно я подаюсь вперёд, хочу почувствовать его губы на своих, но чувствую, как напрягаются сильные ладони, удерживая меня на месте.

— Я обещал. Не провоцируй.

Шевцов отстраняется, возвращаясь за стойку, а меня накрывает тянущая пустота. Да, я боюсь его. Он непредсказуем и импульсивен. От таких, как мой сводный брат нужно спасаться бегством, чтобы не сгореть или не пасть как та девушка, что ждала его под дверью. Но я уже влипла в его паутину, запуталась, связалась по рукам и ногам и теперь жду, когда острые клыки вонзятся, и при этом выгибаю в готовности шею. И сейчас изнываю от желания почувствовать его губы.

— Пей чай, Снежинка, и ложись спать.

Проще сказать, чем сделать. Я переодеваюсь в длинную футболку Алексея и ныряю под одеяло. Шевцов ложится рядом, поворачивается ко мне и кладёт голову на локоть. Мы смотрим друг на друга, между нами добрых полметра, но дышать мне трудно. Я взяла с него обещание, и сейчас внутри меня происходит борьба. Я не хочу, чтобы он сделал со мной то, что в ванной в моей комнате. Это было унизительно и больно. Но нужно признаться самой себе, что лёгкий трепет в груди говорит, что я не до конца честна. Это всё для меня слишком, но… с Алексеем я другая. Вот взять даже сегодня у его двери. И та Яна, которую он пробуждает, начинает мне нравиться.

Через пару минут Шевцов откидывается на спину и вскоре засыпает. Дышит размеренно и глубоко, я же уснуть не могу. Всё, что происходит — слишком невероятно, в это трудно поверить. Внутри скребётся чувство, что это не по-настоящему, что где-то ждёт подвох. Но его слова, сказанные на кухне, это же почти признание. В чём? Симпатии? Страсти? Одержимость. Шевцов сам точно поставил диагноз. Мы давно одержимы друг другом, и это ничем не глушится. Это не лечится. Транквилизаторы берут лишь временно и ненадолго. Мы лишены воли, потому что одержимы. Но ведь такое влечение ведёт к саморазрушению…