Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)

— Exusez, monsieur [66], неучтивость мою. Не угодно ли?

— Благодарствуйте, я не люблю, — ответил Евгений Булгарину.

— Федор Николаич, пора, пожалуй что, — заметил красивый драгун с щегольскими усиками в стрелку.

Федор Глинка выпятил хилую грудь, увешанную орденами, и скомандовал застенчиво:

— Кондратий Федорыч! Зачинайте.

Рылеев оказался некрасив, даже невзрачен. Но глаза, мрачно горящие из-под тяжких упорных бровей, и крупный сильный подбородок способны были остановить самое нелюбопытное внимание.

— Послание к временщику, — сипло объявил он. — Подражание Персиевой сатире "К Рубеллию".

Начальные строки, длинные и напыщенные, как ямбы озеровских трагедий, не предвещали ничего свежего.

"Творец всемогущий, как влекутся наши виршеслагатели к всякой величавости! Как падки наши любители словесности до этой торжественности! — подумал Евгений. — Ах, Дельвиг, Дельвиг! Но погоди ужо…"

— Твоим вниманием не дорожу, подлец! — продолжал Рылеев; и надтреснутый его голос обретал постепенно крепость и порывистую властность.

"Однако, кого он так бранит? Барон рассказывал: его часто секли в кадетском корпусе за поведенье…"

Он прислушался.

Стихи были нехороши: грубы, неуклюжи, с тощими рифмами, с цезурой, ломающейся, как полоска пробора на вихрастой голове отрока. Но страсть, но дерзкий напор захватывали поневоле. Неясная, но сердитая злободневность дышала и напрягалась в мнимо классических строках латинского посланья.